Егерь императрицы. Гвардия, вперёд!

Непорядка я никакого не потерплю, от него самыми первыми нижние чины и страдают. Господа-то они там, на своих верхах, дела решают, а мы, унтера и ветераны из разумных и опытных егерей, должны сами здесь за служебным устоем смотреть. Так что глядим, чтобы без всякой пьянки в артелях, чтобы чистота была, все мундиры и амуниция прибраны, про оружие я уже и вообще молчу. Где какое послабление можно будет дать, я вам о том и сам скажу. Бестолковые, они, конечно же, будут, война-то вон закончена, вроде как отдых. Дуранёт кто-нибудь обязательно — тут даже и к бабке не ходи, и так ясно. Вон Горшков лыбится, сам из таких недавно в капралы выбился, понимает, о чём я говорю. Это я к чему? Лучше, робята, нам самим это дело на корню пресекать, чем до ротного и полкового начальства дурь дойдёт. Тут в больших гарнизонах карцеры и гауптвахты ох какие! Здоровье в их подвалах потерять можно. А за сурьёзные провинности, сами знаете, разговор всегда короткий. Хорошо если арестантская рота, а то и вовсе петлю на шею — и скамейка из-под ног. Ну ладно, всё, идите к своим капральствам и плутонгам, скоро барабан «отбой» пробьёт. Горшков, завтра твоё отделение я на караульную службу подал. Так что почиститесь, в порядок всё приведите. Не хмурься, зато потом недели три заступать не придётся. Вот ещё чем хороши большие казармы — народу в них много, так что в наряды на службу надобно реже заступать. Ну всё, ступайте, — и сержант расправил на топчане набитый сеном матрац.

— Скоро вы? Там горячее уже на стол подают, — в комнату, где дядя Михайло осматривал Алексея, заглянула Милица. — Ой, мама! — прошептала она, увидев большой багровый рубец.

— Задёрни занавески, коза! — воскликнул дядя и заслонил своим телом Лёшку. — Ну что это такое?! Сейчас ещё немного, и мы освободимся. Тут совсем не болит? — нажал он в верхней части рубца. — Ага, хорошо, хорошо, а если поглубже? Замечательно, все рёбра срослись ровно. Хорошо, что сколов совсем не было. Как скальпелем клинок по ним прошёл, безо всякого раздробления. Ну и, разумеется, корсет поработал. Полгода, говоришь, ты его не снимал?

— Почти, — кивнул Алексей, — словно бы сросся с ним. Зажило уже давно всё, а Илья Павлович всё не разрешает снимать. Чешется ужасно, так бы и содрал с тела. Нет, говорит, носи дальше.

— И правильно говорил, — покачал одобрительно головой Войнович. — Был бы он мягок с тобой, не уверен, что такого бы справного офицера увидел. Ну что я могу сказать в заключение? Счастливо ты отделался, Алексей. Больше такой удачи может и не быть. Чуть глубже бы сталь зашла — и всё, осталась бы Катарина вдовой, а ваши дети сиротами. Беречь себя нужно.

— Поберегусь, — проговорил глухо Алексей. — Спасибо вам за заботу и за Дьякова.