Император Пограничья 11

Дроздов взбесился и тут же написал приказ, — бывший сержант достал из-за пазухи смятый листок. — Казнить всех детей-заложников в назидание бунтовщикам. Всех! Младшему четыре года… Это стало последней каплей.

Я взял бумагу. Почерк Дроздова, его подпись.

«В ответ на мятеж и предательство немедленно повесить всех заложников на площадях деревень для вразумления бунтовщиков и восстановления порядка…»

— Мы перехватили гонца, — продолжил Крюков. — Поняли, что дальше так нельзя. Половина людей и так сбежала, узнав о вашем приближении и восстаниях. Остальные… Мы просто хотим домой, маркграф. Мы не подписывались убивать детей.

Я кивнул Крюкову и ответил:

— Условия приемлемые. Идём к Дроздову.

Мы двинулись через хаос разваливающегося походного порядка. Повсюду валялось брошенное снаряжение, горела одна из повозок с припасами, солдаты Дроздова сидели прямо на дороге или бесцельно бродили по обочинам. При нашем приближении они шарахались в стороны, не поднимая глаз.

В центре колонны, у перевёрнутой повозки с грубо нарисованным гербом Николополья, толпилась кучка бойцов. Увидев нас, они расступились, открывая странную картину. Степан Дроздов сидел на земле прямо посреди дороги, руки связаны за спиной, но лицо его было совершенно спокойным. Даже умиротворённым.

— Платонов, — произнёс он ровным голосом, подняв на меня взгляд. В глазах плескалось что-то нездоровое, словно человек смотрел сквозь меня куда-то в пустоту. — Наконец-то. Я ждал вас.

Я остановился в пяти шагах от него. Волков встал рядом, его драгуны образовали полукруг. Ракитин с несколькими своими бойцами занял позицию слева.

— Ждал? — я присел на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — И чего же ты ждал, Дроздов?

Он улыбнулся — жуткая улыбка человека, потерявшего связь с реальностью.

— Проверки. Испытания. Ты пришёл показать мне мою слабость, не так ли? Как все остальные. Как она тогда…

— О чём ты говоришь?

— О необходимых жертвах, маркграф. — Дроздов наклонил голову набок, изучая меня. — Ты проповедуешь единство, но не готов платить его цену. Страх — единственная валюта, которую понимают люди. Боль — единственный учитель. Я это понял двадцать лет назад, когда Марфа… когда они все предали…

Его голос сорвался на последнем слове. Я видел, как под кожей на его висках пульсируют вены.

— Ты искажаешь мои идеи, — сказал я жёстко. — Используешь их как оправдание для садизма.

— Искажаю? — Дроздов вдруг рассмеялся. Низкий, истеричный смех полоумного. — Искажаю⁈ Я довожу их до логического конца! Ты говоришь красивые слова, а я делаю грязную работу! Кто-то должен быть палачом, чтобы остальные могли играть в благородство!

Смех становился всё громче, всё безумнее.