Император и Сталин

А где остальные? Где чиновники? Гимназисты? Где буржуи в конце концов?

– Маскируются, – вздохнул заместитель, – На улице может серьёзно перепасть тем, кто ходит, например, в пенсне – это считается чем-то вроде отличительного знака буржуя. Могут ограбить, отнять одежду, а то и просто убить. С одеждой в городе особенно тяжело, на прогулке запросто можно было лишиться шубы или пальто. Поэтому горожане стараются не выделяться среди прохожих своим внешним видом. Вот и маскируются под среднего жителя Петрограда, желательно – под рабочего. Это безопаснее.

– А красногвардейцы? – изумился Сталин, – они же должны поддерживать порядок и пресекать…

– Так они и грабят, – передернул плечами Пестковский, – напьются и идут патрулировать… Увидят что-то ценное – снимут – поменяют на самогон…

– А, как же сухой закон?"

"Пестковский посмотрел на Сталина, как учитель на нерадивого ученика, махнул рукой и отвернулся, уставившись в однообразный грязно-серый пейзаж хмурого города. Какой “сухой закон”, если буквально вчера на рабочем месте был обнаружен пьяный вдрызг комендант Шатов. И это если не считать кокаина и морфия, потребление которого возросло кратно…

– Ничего, – больше себе, чем заместителю, произнёс Сталин с ярко выраженным грузинским акцентом, который всегда проявлялся, когда он был раздражён и взволнован, – ничего-ничего. Это всё мы поправим. Это ненадолго. Сейчас, конечно, плохо, но наступит мировая революция, мы всех победим и заживём. Нужно только чуть-чуть потерпеть. Мы – первое государство рабочих и крестьян. Раньше нас все эксплуатировали, а теперь мы сами принимаем решения…

А душу в это время грыз маленький неприятный червячок. И вопросы… Много недоумённых вопросов… Почему тоска и разруха? Мы же скинули буржуев! Порушили самодержавие! Свобода, братцы! Теперь открыты все двери! Кто был ничем, теперь может стать всем! Всем, кем захочет! Зачем же с кистенём, да на большую дорогу?

Тогда же. Смольный.

– Нет, вы это читали? Вы читали? – Ленин, как шашкой, рубанул по письменному столу газетой “Новая жизнь”, – каковы мерзавцы!..

На Ильича было больно смотреть. На глазах рушилась его модель пролетарского государства. Жизнь убедительно демонстрировала несостоятельность собственных дореволюционных теорий. Сталин и сам прекрасно помнил дооктябрьские представления Ленина о государственном управлении:

“Какая милиция нужна нам, пролетариату, всем трудящимся? Действительно народная, т. е., состоящая из всего поголовно населения, из всех взрослых граждан обоего пола”. – писал Ленин соратникам в своих “Письмах из далека”.