Имя ей Хель

– Нет! Не смей!

Он надавил на мою руку, позволяя ножу пробить грудь. Охнул, когда клинок скользнул между рёбер и легко, почти не встречая сопротивления, вошёл в сердце. Я почувствовала, как оно сократилось, насаживая себя глубже. Снова. И снова. Горячая кровь побежала по моим пальцам. Рука Хоука продолжала крепко сжимать мою. Он судорожно вдохнул, и вместе с неровным, тяжёлым выдохом из уголка рта сбежала тонкая дорожка крови. Янтарные глаза, всё это время прикованные ко мне, закрылись, голова безвольно запрокинулась, и Хоук стал падать на спину.

– Нет! Нет-нет-нет-нет! – Я попыталась его удержать, но ослабевшие руки не слушались. Пальцы Хоука разжались, выпуская мою ладонь, и рука плетью упала на одеяло. – Хоук!

Цепи сделки спали с меня, возвращая полный контроль над телом. Мышцы расслабились, сердце замедлилось, а воздух снова свободно хлынул в лёгкие, но я почти не обратила на это внимания. Выдернула нож из груди Хоука, зажала рану, хотя и понимала, что уже ничем не смогу помочь. Слёзы застилали глаза, и я почти ничего не видела, только чувствовала всё ещё горячую кровь под своими ладонями. Кажется, она была везде. На руках, на одежде, на простынях, я думала, что утону в ней, захлебнусь.

– Вернись! Ты же неуязвимый! Ненавижу тебя! Хоук!

Я звала его, пыталась растормошить такое непривычно мягкое, податливое тело и отчего-то безумно тяжёлое. Неправильно! Это всё неправильно! Он не должен был умереть! Он не мог! Только не он! Я не представляла, что делать. Всё, что могла, – потерянно бродить руками по телу Хоука, не понимая, откуда взялось столько крови, не находя ответа на вопрос, почему же он никак не откроет глаза. Почему не посмотрит на меня, почему не скажет, что всё хорошо. Почему?!

Я прижала трясущиеся, перепачканные в крови ладони ко рту, отползла к спинке кровати, забиваясь в угол, как напуганный зверь. В груди было больно и пусто, словно кто-то наживую вырезал из неё сердце. Хоук лежал неподвижно, раскинув руки и запрокинув голову набок. В ушах блестели рубиновые серьги, яркие, как кровь на простынях. Он был мёртв.

В отчаянии я схватилась за нить. Она всё ещё тянулась между нами, тусклая, едва тёплая, но – живая.

– Хоук!

Нить задрожала от моего прикосновения, засветилась золотом, и я, смяв в кулаке рубаху на груди, отправила по ней свои силы, чувства – всё, что могла, всё, что сумела отыскать, всё, что могло хоть как-то помочь, оживить любимое сердце. Нить засветилась ярче, натянулась, задрожала подобно натянутой струне, наполняя Хоука сиянием. Его сердце ударилось дважды, выталкивая из раны кровь, и остановилось.

Нить вспыхнула, сжала моё сердце так сильно, что я вскрикнула от боли, и… оборвалась.