Армадэль, или Проклятие имени

Служанка считала, что она навряд ли примет меня. Я, напротив, думала, что она непременно удостоит меня свиданием ради своих выгод, если я скажу мое имя: мисс Гуилт. И оказалось, что я была права. Меня заставили подождать несколько минут, а потом ввели в гостиную.

Там сидела матушка Иезавель с видом женщины, находящейся на пути к небу, в платье стального цвета, с серыми митенками на руках, в строгом простом чепчике на голове и с книгой проповедей на коленях. Она набожно закатила под лоб глаза при виде меня, и первые слова, сказанные ею, были: «О, Лидия! Лидия! Почему вы не в церкви?»

Если бы я была не так озабочена, внезапное представление миссис Ольдершо в совершенно новой роли могло бы позабавить меня, но я не была расположена смеяться и (так как все мои расписки были оплачены) не была обязана воздерживаться в выражениях.

«Вздор и пустяки! – сказала я. – Спрячьте в карман ваше воскресное лицо. У меня есть для вас новости с тех пор, как я вам писала из Торп-Эмброза».

Только что я упомянула о Торп-Эмброзе, глаза старой лицемерки снова закатились, и она наотрез отказалась услышать хоть слово о моих поступках в Норфолке. Я настаивала, но совершенно бесполезно. Миссис Ольдершо только качала головой, стонала и сообщила мне, что ее отношения к суетам мира сего изменились навсегда."

"«Я родилась заново, Лидия, – сказала бесстыдная старуха, вытирая глаза. – Ничто не заставит меня возвращаться к этой вашей нечестивой спекуляции насчет сумасбродства богатого молодого человека».

Услышав это, я тотчас бы оставила ее, если бы одно соображение не удержало меня еще на минуту.

Легко было увидеть, что обстоятельства, принудившие миссис Ольдершо скрываться во время моего первого приезда в Лондон, были достаточно серьезны, чтоб принудить ее бросить – или по крайней мере сделать вид – ее прежние занятия. И едва ли было менее ясно, что она нашла выгодным – все в Англии находят это выгодным – прикрыть внешнюю сторону своей репутации гладким лоском лицемерия. Это, однако, было мое дело, и я поразмышляла бы об этом потом, а не у нее дома, если бы мои интересы не требовали испытать искренность преображения миссис Ольдершо.

В то время, когда она снаряжала меня для нашего предприятия, я помню, что подписала документ, дававший ей прекрасные денежные выгоды, если я стану миссис Армадэль Торп-Эмброзской. Возможность воспользоваться этой интересной бумагой в качестве пробного камня была так заманчива, что устоять против нее не было возможности. Я попросила моего набожного друга позволения сказать одно последнее слово, прежде чем я оставлю ее дом.