Иллюзия игры

Поезд замедлил ход. Под суетливый громкий перестук колес парень открыл глаза."

"Он увидел, что дверь купе отъезжает в сторону, и успел, щурясь, разглядеть в контровом свете фигуру проводницы. Затем она отступила, и внутри оказался человек – или двое, Бондарев так и не успел понять. Он привстал, но в нос ударила струя какого-то едкого вещества, и голова наполнилась тяжелой, мутной водой. Его тянуло на дно, в пугающую черноту, просвечивающую зеленым. В последний момент перед глазами мелькнула карта – трефовая дама, легкомысленно улыбнувшаяся ему. Дама с громким треском раскрыла веер, и от этого оглушительного звука Андрей окончательно провалился в забытье.

Когда он пришел в себя, Марк Паулс стоял к нему спиной, наклонившись над открытой сумкой. Юрка ворочал шеей, словно проверяя, не сломана ли она, и лицо у него было перекошено, а Василий, кожа которого приобрела пепельно-серый оттенок, лежал на полке и тяжело дышал. На губах у него пузырилась пена.

– Врача надо, – дернулся Андрей, едва взглянув на старшего Храпова.

Паулс обернулся к нему с таким выражением, что Бондарев опустился обратно. Рот у Марка перекосило, угол глаза дергался. Крупные капли пота блестели на коричневом черепе, стекали по лбу, нависали над губой.

– Сиди! – прохрипел он. – Врача ему еще!

– Василию плохо… – попробовал возразить Андрей.

Но Паулс наклонился к нему ближе, и в черных глазах сверкнуло бешенство:

– Щенок! Заткнись, слушай старших! Сиди молча, понял?

– Хорошо, – спокойно согласился парень. – Я понял тебя, Марк. Сижу молча.

Несколько секунд Паулс, не мигая, смотрел на него, затем отвернулся и снова принялся рыться в сумке. Юра встал и с видимым трудом перебрался на койку Андрея.

– Нельзя сейчас врача, – тихо сказал он. – Оклемаемся, будем выбираться отсюда. А если чужого человека привести, через двадцать минут здесь будет наряд.

– Я понял, – так же тихо ответил Андрей. – Все деньги у нас забрали?

– Все, что было. Небольшая часть у Арнольда, к нему в купе не сунулись, побоялись посторонних. Но сколько там? Так, слезы одни.

Бондарев подумал. Думать было трудно, потому что слезились глаза и к тому же стало отчаянно, как при жестокой ангине, драть горло. Но какая-то мысль крутилась в голове, и наконец он выудил ее на поверхность:

– А проводница? Она им дверь открыла! Я видел, она стояла в проеме…

– Ну и что? Допустим, прижмешь ты ее, нож к горлу приставишь, она и признается, что пошла на это за две штуки грина. Заберешь ты у нее эти две штуки, если она по дурости не сообразила их скинуть или припрятать. А потом-то что?

Андрей вынужден был признать, что ничего.

– Хватит языками чесать, – одернул их Марк, закрывая сумку. – Собираться пора, скоро станция.