Танкист-штрафник (с иллюстрациями)

Потом спросил:

– Волков, кто немецкие танки подбил?

– Один – ротный с командиром взвода. Второй – я.

– Ты был командиром взвода, – повысил голос особист. – Тебя раненый Зайковский назначил. А башня, значит, не вращалась?

– Сами видели…

– Но ремонтники починили ее быстро.

– И гусеницу быстро натянут, когда не под огнем, – огрызнулся я.

– Почему танк не поджег, если такое дело? – задал особист самый опасный для меня вопрос.

В ушах стоял гул. Попадания снарядов в танк не прошли даром. Я потрогал ухо, забитое коркой спекшейся крови. Нечем мне было оправдываться.

– Не знаю, – ответил я и выкрикнул: – Кончайте быстрее. Хватит жилы тянуть!

– Контуженный, что ли? – усмехнулся особист.

– Конечно, контуженный, – сплюнул в мою сторону механик. – Палил куда попало, ждал, пока нас немец поджарит.

– Если младший лейтенант Волков был контужен, почему ты, сержант, второе лицо в экипаже, танк не поджег? Удрать спешил?

Думаю, меня спасли два обстоятельства. Первое – то, что рассудительный (и, к счастью, трезвый) особист убедился, что я вел бой на полуразбитом танке и выпустил около тридцати снарядов. Второе обстоятельство – показания механика, что я был контужен. Мой механик-водитель, сам того не осознавая, своей злостью спас меня, да и себя тоже.

– Мы все были контужены, товарищ старший лейтенант, – заюлил он. – Гляньте на танк! Прямые попадания. Один снаряд в метре от меня броню прошиб. Едва выбрались. Друг друга вытаскивали. А двое погибли.

– Без тебя вижу, – перебил его особист. – Они – герои, а кто вы… еще разобраться надо.

Суток пять я просидел в землянке вместе с другими задержанными и арестованными. Пару раз слышал короткие очереди и одиночные выстрелы. Неподалеку, в овражке, расстреливали дезертиров и самострелов. Меня вызывали на допросы, где я подробно описывал происшедшее.

Лейтенантские кубики с меня сорвали, отобрали ремень. Небритый, грязный, я напоминал дезертира и предателя с плакатов Агитпропа. Приложились раз несколько кулаками, оставив синяки и распухшую челюсть. Из поврежденного уха потекла кровь, и бить меня больше не стали. Зато восстановился слух.

– Нет худа без добра, – усмехнулся капитан-пехотинец, чья рота покинула без приказа позиции. – Ты, Леха, не переживай. У тебя вина непонятная. В худшем случае разжалуют и в штрафники. А меня, наверное, шлепнут. К этому дело ведут.

Капитана действительно расстреляли. Он встретил смерть спокойно. Когда ему приказали выходить без вещей, он пожал мне руку, попрощался и оставил свою шинель.

– Выше голову, танкист! Шинель тебе пригодится. В могиле холодно не бывает. Никто еще не жаловался.

Топтавшийся в дверях рослый молодой сержант с автоматом торопил его:

– Побыстрее, гражданин капитан, нас там ждут.

– Ладно, – обнял меня капитан.