Оторва, или Двойные неприятности для рыжей

 — Михась, ты когда начнешь сначала просыпаться, а потом слушать, что тебе говорят? У меня дело к тебе есть, фактически поручение свыше, а ты…ты… ты этого притащил!

— Моя заинька гневается? — басовито хмыкнул ни капли не уязвленный моим поведением Харлей. Дружки его обменялись понимающими ухмылками.

«Заиньку» перекосило.

— Харле-е-ей, — тихо протянула, медленно закипая от злости, — А напомни-ка мне, дорогой… когда ж ты успел приобрести няшное существо с длинными ушками, куцым хвостиком, белым мехом и все это в моем единственном и неповторимом лице?!

— Заюшка, заюшка, — покачала головой рыжая детина и, с неожиданной скоростью метнувшись, легко закинул взвизгнувшую меня к себе на плечо. Сделав пару шагов мимо соседушки, не очень-то спешившего встать на мою защиту, рокер остановился… и легко усадил меня прямо на крышу огромного «Хаммера».

— Скотина-а-а, — обиженно протянула, глядя на рыжего сверху вниз. Сидеть на огромном джипе было высоко, а прыгать страшно. — Спущусь — руки вырву, спички вставлю!"

"— Для тебя дорогая, все, что угодно, — тут же раскланялся Харлей. Народ поржал. Плюнув, я скрестила ноги по-турецки и закурила, оглядывая со своего убежища всю честную компанию. Как-то вдруг народ разговорился, кто-то снова врубил музыку и бывшие одноклассники принялись обмениваться новостями и воспоминаниями. В дебатах не участвовали только студентики, ни как не сообразившие, что за балаган тут вообще происходит и почему я, собственно, вообще до сих пор жива, да Аленка, невесть как затесавшаяся в столь расчудесную компанию.

Лелика явно страшил рыжий рокер, кажущийся рядом с миниатюрной блондинкой просто огромным, а потому девушка предпочла единственно верную тактику. То бишь спряталась за спиной Игорька. Липницкий не возражал, грудью прикрыл предмет своих воздыханий, свободно общался с рокерами и, как мне оказалось, старательно прятал улыбку, то и дело касаясь ладошек Аленки на своей талии.

Даже не знаю, поблагодарить сейчас своих друзей и недругов или поубивать к чертовой матери…

— Охренеть, — почесав затылок, выдал вдруг Харлей, — Один в Лондоне год пылился, второй в Корее! Вас чё, по сторонам развели, чтобы вы друг друга не поубивали?

— Вроде того, — усмехнулся Исаев, с откровенным льдом во взгляде при виде стоящего напротив Богдана. А тому, как обычно, было все фиолетово. Он лишь иронично улыбнулся. И всё. Вот только взгляд такой… У меня даже холодок по коже прошелся!

А ведь все серьезней, чем думалось собственными сомнительными мозгами. Чуется мне, если встану между этими двумя, стану эдаким катализатором, который обычную ненависть вмиг обернет кровопролитной войной. И первой жертвой, павшей смертью храбрых будет, угадайте, кто? Правильно! Самый рыжий! И зовут его ни разу не Харлей.