120 дней Содома, или Школа разврата

Летописица сказала, что какими-либо доказательствами по этой части не располагает, так что, несмотря на весьма правдоподобную догадку герцога, каждый остался в недоумении насчет свойств этого чудесного проповедника; все, однако, сошлись на том, что, хотя его страсть была весьма утонченного характера, все же необходимо было отведать приготовленное или учинить какую-нибудь гадость после.

Дюкло снова взялась за нить своего повествования.

– На следующий день после водворения нашей новой питомицы, звавшейся Анриеттой, явился к нам некий распутник, которому пришла фантазия взять в дело обоих зараз, меня и Анриетту. Этот новый сластена не знал большего удовольствия, чем наблюдать через тайник самые причудливые забавы, происходящие в соседней комнате. Он любил быть тайным свидетелем чужих наслаждений и немало тешил этим свою похоть. Его поместили в ту комнату, о которой я вам говорила давеча, где я и мои товарки не раз развлекались разнообразными выдумками либертинов. Я была приставлена к нему, чтобы тешить его во время подглядывания, а юная Анриетта прошла в другую комнату с любителем вылизывать заднюю дыру; вы с ним знакомы по моему вчерашнему рассказу. Самое сладострастие для этого актера, разыгрывающего, не ведая о том, спектакль для моего клиента, заключалось в том, чтобы действо было и возбуждающим, и радовало глаз. Его специально предуведомили, что девочка новичок, и именно с ним совершает свой первый выход. Он полностью убедился в этом, видя стыдливость и ребячливость юной дочери кабатчика. Распалился он до крайности, до невероятных вещей дошел. Что же касается моего молодчика, то он, припав глазом к дырке в стене, вцепившись одной рукой в мои ягодицы, а другой в свой член, словно соразмерял свои восторги с тем, что открывалось его взгляду. «Ах, какое зрелище! – приговаривал он время от времени. – Какая прекрасная жопа у этой малютки и как сладко целует ее этот мошенник!»

Наконец, когда любовник Анриетты кончил, мой обнял меня и, наскоро поцеловав, принялся вылизывать мой зад, пока не залил мои ягодицы свидетельствами своей мужественности.

– Он сам себя дрочил? – спросил герцог.

– Да, монсеньор, – ответила Дюкло. – Но такой крохотный был у него член, что не стоит труда и упоминать его.

– А вот тот, кто появился следом, – продолжила Дюкло, – не заслуживал бы, возможно, помещения в мой реестр, если бы мне не показалось достойным внимания рассказать о нем по причине обстоятельства, которое сопутствовало его удовольствиям, впрочем довольно ординарным. Обстоятельство это позволяет увидеть, до какой степени либертинаж подавляет в человеке всякое чувство стыда и достоинства. Этому надо было, чтобы подглядывали за ним.