120 дней Содома, или Школа разврата

Но обошлось без пролития спермы! В такую пору это случалось редко: в начале сперму берегли, понимая, сколько ее понадобится в конце.

Перешли в салон для рассказов, и там прекрасная Дюкло, которую сначала попросили показать зад, после того как общество насладилось этим возбуждающим зрелищем, возобновила свое повествование:

– Вот еще одна черта моего характера, – начала эта красавица. – Познакомившись с нею, вы рассудите, надобно ли мне что-либо утаивать из того, что я намерена вам рассказать, и позволите ли вы мне рассказывать далее еще больше. Мать моей Люсиль жила в ужасающей нищете, и эта прелестная девица, не имевшая никаких сведений о своей матушке с той поры, как сбежала из дома, узнала об этом совершенно случайно."

"Одна из наших вербовщиц подыскивала девицу для сделки, о которой попросил меня один мой клиент. Сделка вроде той, что в свое время мы заключили с маркизом де Месанж, иными словами, за девицу хорошо заплатят, а потом о ней не будет ни слуху ни духу. Так вот, одна из моих вербовщиц является ко мне, я в это время нежусь с Люсиль в постели, и сообщает, что разыскала чудную девочку: пятнадцать лет, девственница, прехорошенькая и как две капли воды похожа на мадемуазель Люсиль. Но живет она в страшной бедности, кормится впроголодь и прежде всего ее надо бы подкормить перед продажей. Описала она нам и мать-старуху, с которой девочка жила, и все их бедственное положение. При этом описании у Люсиль зародились смутные предчувствия, что речь идет о ее матери и сестре, совпадали и возраст, и внешность, и другие обстоятельства. Люсиль сбежала из дома, когда ее сестра была совсем ребенком, и сейчас она попросила меня отпустить ее, чтобы она могла проверить свои подозрения. Мой дьявольский ум подсказал мне маленькую гнусность, которая меня как огнем обожгла. Чтобы погасить этот огонь, я скорехонько выпроводила вестовщицу и бросилась к Люсиль с тем, чтоб она успокоила меня своими пальчиками. Но в самом разгаре ее манипуляций я прервала ее вопросом: «Чего ради ты пойдешь к этой старухе? Чего ты хочешь?» – «Но как же, – ответила Люсиль, чье сердце еще не зачерствело, как мое, – я бы помогла ей, чем смогу. А главное, это, наверное, моя матушка». – «Дура, – не удержалась я и оттолкнула ее. – Сама себя наказать хочешь! Боишься наплевать на пустые деревенские предрассудки. Из-за них упускаешь такой счастливый случай. Ты ведь одним махом можешь так пощекотать свои чувства, что через десяток лет, как вспомнишь об этом, так и кончишь сразу!» Люсиль удивленно взирала на меня, и я тотчас же увидела, что ей надо разъяснить тот философский взгляд на вещи, о котором она не имела ни малейшего понятия.