Тибо, или потерянный крест

— Велите его пытать, и получите правильный ответ!

— Мне бы не его, а вас хотелось бы подвергнуть пытке, потому что вы — дурная женщина и оболгали рыцаря! — в ярости выкрикнул Ибелин. — Бойтесь гнева Божия!

— А мне нечего бояться: клянусь перед Богом, что сказала истинную правду, я все видела сама!

Тибо уже не слушал. Все это было бессмысленно и перестало его интересовать с той минуты, как он узнал, что ожерелье на этот раз действительно было украдено, но уже у него. Оказывается, слишком многие люди желали его смерти...

Смерти, которой громко для него требовали нотабли и весь город. Неподвижно сидя в своем кресле, опершись локтем на подлокотник в виде львиной лапы и опустив подбородок на ладонь, Монферра хранил молчание, но его взгляд быстро перебегал с одного говорившего на другого. Не шелохнулся он и тогда, когда предводитель нотаблей направился к нему и потребовал, чтобы узника немедленно предали огню. Только посмотрел на него таким взглядом, что тот попятился. Наконец Монферра встал и, расставив ноги, подбоченясь, окинул собравшихся взглядом, полным тяжкого презрения. А потом загремел:

— Этот человек, которого вы по непонятной мне причине так жаждете казнить, рисковал собственной жизнью, чтобы спасти моего благородного отца, Гийома III де Монферра, от недостойной участи, которую готовил ему Саладин. По этой причине, а также потому, что для меня слово рыцаря значит больше, чем слово злобной мегеры, я вам его не отдам!

Снова поднялся шум. И тогда Монферра зарокотал еще громче:

— Довольно! Замолчите, или я велю моей страже взяться за вас! Я еще не закончил.

Когда снова воцарилась тишина, почти не нарушаемая смутным ропотом, маркиз продолжил:

— Поскольку доказательства отсутствуют, я не волен перечеркнуть все обвинения и должен считаться с местными нравами и обычаями. Но я намерен утвердить собственное правосудие, и решать буду я — Конрад де Монферра, без которого вы сегодня были бы рабами султана. Так вот, мое решение таково: этот человек будет изгнан и предоставлен Божьему суду!

И снова грозному голосу пришлось перекрывать возражения и ропот, пожалуй, более слабые, чем в прошлый раз.

— Замолчите! Я выгоню его из города, безоружного, босого, в одних штанах и рубахе. Он пойдет туда, куда Всевышний пожелает его повести. Вряд ли ему удастся уйти далеко в таком виде, по этой усеянной ловушками земле...

На этот раз в шуме толпы послышалось удовлетворение, должно быть, слишком слабое для того, чтобы маркиз на этом успокоился.

— Добавлю также, что на городских воротах, как и на барбаканах, будут стоять лучники, готовые пустить стрелу в любого, кто попытается к нему приблизиться, чтобы оказать помощь, но также и во всякого, кто посмеет его обидеть, бросая в него камнями, или каким-нибудь другим способом.