Матабар. II

Десятки и сотни вывесок ресторанов, пабов, баров, театров, кабаре, кафе и прочих увеселительных и питейных заведений привлекали роящуюся молодежь.

И если оставшаяся позади столица казалась грузной, умудренной жизнью госпожой, видавшей виды и знавшей цену покою, то Бальеро выглядело молодой девушкой. Легкой и солнечной, в платье с широким разрезом, украшенном блестками, с копной рыжих волос, поющей, вечерами, зачастую одну и ту же песню. У Бальеро, как и у той девушки, имелась какая-то своя история. Может немного грустная, а может и напротив — смешная и веселая. Но её не услышишь и не узнаешь, пока не прислушаешься и не взглянешь за мишуру цветастой одежды; взрывов смеха и громких голосов гуляющих людей; свиста пробок и звона бокалов; рева моторов дорогих, модных автомобилей и бессменного, табачно-кофейного аромата, пронизывающего центральные районы Метрополии.

Но Арди даже не знал, что эти мысли посещали задворки его подсознания. Весь его разум оказался сосредоточен лишь на печати и только на ней.

Так что юноша не заметил, как они свернули с главной улицы острова и, пропетляв по переулкам, где едва не притерлись боками о прижавшиеся к проезжей части здания, вырулили к небольшому скверу.

Тот находился явно не в лучшем своем состоянии.

Фонари не горели, а некоторые и вовсе оказались разбиты; кованная ограда поставленная на гранитном возвышении, местами щеголяла погнутыми прутьями не хуже бывалого кулачного бойца, не досчитавшегося к вечеру зубов; не говоря уже о самом сквере — практически заросшие тропинки между частично мертвыми, а частично — чахлыми деревьями. И, в самом центре, стареньким смотрителем, стоял дом.

Ну, вернее как стоял — держался из последних сил. Он покосился на правый бок, а его крыша сияла дырками чуть ли не симметричными тем, что в заборе; первый этаж, сложенный даже не из кирпича, а из серого камня, покрылся по швам плесенью и мхом. Второй и третий, выполненные из выкрашенных в белый цвет досок, давно уже растеряли давний лоск. Серые, с облупившейся краской, они свистели широкими трещинами, в некоторые из которых можно было просунуть ладонь.

Высокое, парадное крыльцо, к которому вел подъезд в форме полумесяца, уже практически коснулось, местами, земли, а ступени мраморной лестницы — последние, кто стойко переносили тяжелую поступь времени, проминавшую здание.

Он барабанил по крышам соседних домов, словно с опаской расступившихся от своего заболевшего заразной и смертельной болезнью собрата. Но сколько бы не падали тяжелые, жирные капли холодной влаги, те не могли коснуться сломанной черепицы дома в сквере по Пятой улице Бальеро.

Они растекались вдоль границ едва заметного купола, саваном окутавшего строение.