Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница

Замерев посередине комнаты в тонком халатике, чувствуя жжение во всей коже и даже в сердце, я знаю, что больше не выдержу ни единого жалостливого взгляда. И, едва лишь дверь открывается, громко рычу:

– Только попробуй всхлипнуть – прикончу на месте!

– Сырое выдалось утро? – улыбается Цинна.

– Меня можно отжимать над тазом, – отвечаю я.

Он обнимает меня, ведет на обед, а по пути приговаривает:

– Не волнуйся. Твой покорный слуга привык изливать свои чувства в работе, так что если кому и сделает больно, то себе одному.

– Еще раз мне этого не вынести, – предупреждаю я.

– Знаю. Мы с ними потолкуем, – обещает Цинна."

"После обеда мне становится лучше. Настроение поднимает и запеченный фазан в сияющей россыпи похожих на драгоценные камни мармеладок, и миниатюрные копии настоящих овощей в растопленном масле, и картофельное пюре с петрушкой. На сладкое подают дольки фруктов, которые нужно макать в жидкий шоколад. Цинна заказывает вторую общую миску, потому что я бесцеремонно принимаюсь черпать вкуснятину ложкой.

– Между прочим, что ты наденешь на нас на Открытие? Каски с лампами или живое пламя? – интересуюсь я, дочиста облизав и вторую миску.

Дело в том, что во время выезда на колесницах наши с Питом наряды должны как-то напоминать об угледобыче, распространенной в Двенадцатом дистрикте.

– Что-нибудь в этом роде, – загадочно отвечает Цинна.

Пора облачаться в костюмы. Стилист отсылает прочь заявившихся было участников команды подготовки, объяснив, что они и так с утра постарались – больше некуда. Троица с благодарностью удаляется, оставляя меня в руках Цинны. Первым делом он заплетает мне волосы маминым способом, а потом принимается за макияж. В прошлом году краски было совсем немного, чтобы зрители узнавали меня потом на арене. Но сейчас лицо почти скрыто под слоем трагических бликов и черных теней. Высоко изогнутые брови, острые скулы, темно-фиолетовые губы, глаза – точно угли. На голову Цинна водружает полукорону, доставшуюся мне как победительнице, только не золотую, а из тяжелого черного металла. Наряд поначалу кажется очень простым – черный костюм, обтягивающий тело от шеи до самых пяток. Потом стилист убавляет в комнате свет и, устроив сумерки, нажимает особую потайную кнопочку на моем запястье. Завороженно опускаю глаза. Одежда медленно оживает: легкое золотистое свечение мягко разгорается, превращаясь в оранжево-алый цвет. Кажется, я целиком покрыта пылающими… нет, я сама – пылающий уголь, только что вынутый из печи. Цвета поднимаются и опадают, движутся и перемешиваются, в точности как на угольях.

– Как же тебе удалось? – восхищаюсь я.

– Мы с Порцией долго смотрели в огонь, – отвечает Цинна. – Ну-ка, взгляни на себя.

Он разворачивает меня к зеркалу.