Игры в любовь и смерть. Книги 1-3

 — Кто-то погибнет, другие останутся калеками, и все же…"

"— И все же, — мрачным эхом повторил за ней де Бац, — они идут навстречу войне с надеждой в сердце. Они здесь не потому, что польстились на дрянную выпивку и жалкие деньги, предложенные сержантом-вербовщиком. Они идут воевать потому, что им сказали: «Отечество в опасности!», и потому, что им невыносима мысль о том, что сапог чужеземца будет попирать землю их родины. Вот это меня как раз и пугает куда больше, чем тот сброд, что вышел на улицы Парижа. Из этих молодых людей вырастет великий народ. Я хотел бы сражаться вместе с ними…

— Но вы сражаетесь против них, потому что хотите, чтобы иностранные войска вошли в Париж?

— Это так, но это не значит, что я им враг. Я сожалею только о том, что они ошиблись и выбрали неверный путь. Для меня родина и король едины, и никто не имеет права их разделить. А когда этот король настолько добр и благороден, что готов принять ужасную участь, только бы не стрелять в свой народ и не разжигать гражданскую войну, эта ошибка становится первым преступлением, за которым могут последовать и другие. Знаете ли вы о том, что начались разговоры о процессе над королем и что особенно решительные требуют казнить его?!

— Вы очень его любите, не так ли?

— Да. Возможно, он слаб как монарх, но это лучший из людей, и я слишком многим ему обязан!

— Даже так?

— Видите ли, в моей семье принято, чтобы сын, покидая отчий дом и отправляясь на поиски собственной славы, поклялся на собственной шпаге в верности королю Франции и Наварры. Мой предок д'Артаньян, командовавший мушкетерами и погибший в чине маршала Франции, давал эту клятву. Эту клятву давали и мой отец, и я…

— И так же поступит ваш сын?

Прекрасный бархатный голос понизился до шепота, и Лауре показалось, что барон говорит сам с собой:

— У меня нет сына и, вероятно, никогда не будет. Если цепочка потомков Людовика Святого прервется, я буду последним из своего рода. Зачем ковать шпаги, если они станут всего лишь украшением, висящим на стене над камином!

В карете стало тихо. Это была особенная тишина путешествия, отделяющая скорлупку из дерева, железа и кожи от внешнего мира, от неумолчного шума дождя, от скрипа колес, от равномерного топота копыт. Это тишина маяка посреди шторма, кельи в самом сердце монастыря, где звучат церковные песнопения и слышен шепот молитв.

Лаура не осмелилась нарушить молчание. Казалось, ее спутник забыл о ее существовании, отдавшись своим мыслям. Барон закрыл глаза, но Лаура знала, что он не спит. Это было лишь средством отдалиться от нее, и она неожиданно почувствовала необъяснимую досаду.