Игры с хищником

Рита опять ловко вывернулась и отскочила.

– Видишь, какой смелый стал! Ничего не получишь!

– Но почему? – Губы онемели, мысли стали сбивчивыми. – Мать хочет отправить меня к дяде в Катайск. Чтоб я учился... Я скоро уеду!

– И правильно хочет! Тебе рано жениться, выучись сначала, получи профессию, в армии послужи.

– Но это так долго...

– А что ты хотел? Женилка у тебя выросла, но сам еще мал...

– Я тебя ждать буду. – Не приближаясь, она прислонила голову к его груди. – Пока ты не созреешь... Честно ждать буду. В монахиню превращусь, на парней не взгляну и на танцы больше ходить не буду. Никогда. Потому что люблю тебя! Сама не ожидала, хотела поиграть с тобой... – И прокричала в темной тишине, как ночная птица: – Мне и свет не мил, Сыч!

И потом долго молчала, усмиряя буйное, надорванное дыхание. А он дождался, когда Рита замрет, и осторожно, словно эту птицу ловил, положил одну руку на талию, затем вторую и, смелея, притянул к себе.

– Не знаю, на что надеюсь. А хочется! – Она словно не заметила его движения. – Езжай в Катайск, как мама сказала. Учись, служи... Только не обмани меня! А обманешь – приду к Сычиному Гнезду и утоплюсь. Помнишь тот омут на мельнице?

– Помню, – деревянными губами произнес он и прижал ее еще крепче. – Все помню... Но ты однажды изменила мне!

– А как же тот парень, фронтовик, которого на мельнице убили?

Она засмеялась, но наигранно, не по-настоящему.

– Глупый... Я же понимала, ты еще мальчишка. И хотела отогнать, чтоб не мучился понапрасну.

– Но ведь ты же целовалась с ним! И спала...

– Спала! – с вызовом призналась она. – Ну и что? Ты ревнуешь? А его ведь на свете нет!

Она замерла и похолодела.

– Вот что, Сыч... Если любишь меня – все простишь. А если нет – я уйду... и больше никогда-никогда меня не увидишь.

– Тогда больше не вспоминай мне прошлого. Никогда-никогда.

– Честное комсомольское...

– Что? – Рита засмеялась. – Ах ты, комсомолец мой! Поклянись матерью!

– Клянусь, – выдавил он, не совсем еще понимая, чем клянется.

Она как-то враз потеплела, и он уловил манящий запах ее дыхания.

– Если полюбила тебя, это навечно, Сыч. Ты это запомни.

Он поцеловал ее в теплые губы и ощутил внезапный жар, словно от простуды, но Рита мгновенно почувствовала это и вырвалась из рук – платье было шелковое, скользкое, как язык в глазу.

– Нет, Сыч, ничего больше не будет!

– Ну почему?! Ты в общежитии не испугалась, когда девчонки были. А здесь никто не видит...

– Так надо! – Рита встрепала свои волосы. – Так надо!

– Чтобы помнил меня всю жизнь! – Она заговорила, будто колдовала. – Чтоб тосковал по мне, чтоб вспоминал и сох, сох и вспоминал. Всю-всю жизнь, до конца. До последнего часа, до последнего вздоха.