Игрок Фемиды

Антон задумчиво глядя в окно, скользил пальцами по моей голени. Легко, приятно, почти неощутимо. Опьяненный разум пытался подсунуть повод себя, бедную, пожалеть. Я стойко сопротивлялась. Тема закрыта. И никогда подниматься не будет. Ни мной, ни кем либо еще. Ибо пошло все нахуй. Пальцы стиснули стакан, зубы скрипнули. Пошло все. Пошло оно все.

Антон не глядя на меня вслепую нашарил мою руку и приложил ладонь к губам, прикрыв глаза. И это последнее, что я запомнила.

***

Барбитураты. С алкоголем несовместимы.

Если не высчитать дозу.

И что-что, а с высчитыванием доз по массе тела и степени восприимчивости у Антона проблем никогда не было. Потому никто не мог заподозрить в нем пагубной тяги. И сейчас, глядя на свою побитую девочку, спящую мертвецким сном в его постели, он испытывал холодное торжество.

Потому что выблядка нашли. Спустя пару минут после того как он кинул клич по смотрящим. За ним следили, его пасли. Все время, пока он был рядом со своей побитой маленькой. И сейчас, запуская двигатель он ехал в район красного треугольника — место обитания шировых чертей. Место, где прошло его неплохое детство и очень бурная, порочная юность, когда еще у района была просто криминальная слава. Это потом уже, позже, все скатилось до притонов и развалин. Впрочем, когда он снова вернулся туда после армии, это только сыграло на руку, открыв почти бескрайние горизонты…

Перечисляя сумму за молчание шавкам, пасущим ее брата он одновременно договаривался со власть имущими о исходе твари, посмевшей поднять руку на его Ленку. Сильную, красивую, его. И больше ничью. Со счета ушло девятьсот тысяч. Даже как-то мало. Антон фыркнул, закуривая в окно.

Теперь одно его слово и адовый пиздец, который он оплатил, закончится не менее адовым концом. Но для начала он самолично запустит свою жестокую, но оправданную игру. Пообещал же не трогать. Почти не тронет. Не своими руками, по крайней мере. Почти не своими.

Зло ударил по рулю, протяжно зарычав.

Въезжал в район нарколыг с выключенным светом и скрученными номерами. Пусть шавки знают, что он здесь. Пусть будут готовы, зыркая затуманенными взглядами по условному знаку — белому листу бумаги под лобовым. Въехал старший. Чем больше лист бумаги, тем выше статус. А тут А4. Выше только небеса над нами."

"Безусловная неприкосновенность. Даже смотрящие ездили с половиной листа. А здесь целый. И белая тачка. Цвет неприкасаемых и законом и понятиями. Просто чуть задень тачку и разъебут на месте. Даже спрашивать не станут. А если тронешь с умыслом ущерба — разнесут всю стаю. Попробуешь возмутиться, заставят смотреть, как убивают близких, а потом будешь шагами измерять собственные кишки. Старших трогать нельзя. Ни их самих, ни тем более их имущество и их людей.