Играй!

Казалось, прошла целая вечность, за которую он так и не смог прийти в себя, как дверь открылась и на пассажирское место сел Кристофер, не произнеся ни слова и сложив ладони на коленях, как послушный ребенок. Теодор нервно прикусил губу и завел машину.

Они ехали в молчании, и Теодор снова включил радио, чтобы разбавить неловкую тишину между ними. Играла незнакомая песня. Кажется, что-то от Тейлор Свифт. Но припев в ней был довольно простой, поэтому на второй он начал тихо подпевать. Ему не нравилось, когда у них с Кристофером все так напряженно. Он слишком привык к тому, что они постоянно смеялись вместе, болтали, привык к комфорту, к тому, что они понимали друг друга с полуслова.

Теодор так хотел это вернуть.

Поэтому он невольно улыбнулся, когда услышал нежный голос Кристофера, который присоединился к нему.

Когда они приехали к парку, все стало легче. Немного, самую капельку, но этого было достаточно, чтобы Теодор нашел в себе силы на то, чтобы объясниться.

Они вышли из машины и направились к озеру, которое было спрятано в глубине. От их дыхания поднимался пар, ветер тревожил голые ветви деревьев, свет фонарей размытыми золотистыми лужами растекался по дорожкам.

Сейчас тут почти не было людей, только несколько мужчин выгуливали собак, молодая пара торопливо прошла мимо, женщина с ребенком и пакетом из «Севен Элевен». Теодор смотрел по сторонам, не решаясь посмотреть на Кристофера и не решаясь начать разговор, из-за которого они сюда приехали.

Они дошли до озера и, не сговариваясь, ступили на мост. Добравшись до его середины, Кристофер остановился, упершись руками в перила и устремив взгляд на поверхность воды, неровную из-за ветра.

Теодор встал рядом с ним, засунув влажные от волнения ладони в карманы куртки.

– Я бы хотел извиниться, – без вступлений произнес он. Кристофер не повернулся к нему, продолжая смотреть вперед, и от этого Теодору было немного легче говорить. Под прямым взглядом Кристофера было бы тяжело. – За то, что соврал. Я поступил неправильно.

Он сглотнул, облизывая пересохшие от нервов губы. Ему с трудом давались откровения, и как иронично, что он был откровенным всего дважды после исчезновения Адама, и оба раза – с Кристофером. Оба раза – чтобы защитить его от его же мыслей.

– Да, это я был на той вечеринке, – признался Теодор, хоть признание уже и не имело значения. Он чувствовал, что должен был сам это сказать. – И не я должен был пойти к тебе в комнату. Я перехватил Малкольма на полпути, наплел ему что-то, чтобы он ушел. Потому что я не мог позволить ему навредить тебе. Никому не мог позволить.

Кристофер вдруг обернулся, внимательно глядя на него, и от его нечитаемого взгляда Теодору стало некомфортно, как будто его вывели обнаженным на ледяную улицу. Но он уже не мог замолчать.