Мы играем в пистолеты

Весь из себя такой деловой и серьёзный, а меня увидел и разулыбался:

— О, Ника, привет. А ты чего, любимому обед принесла?

— Нет, — ответила я спокойно, — он не заслужил. Он меня не любит.

— О боже, — проворчал Витька и папкой прикрылся, а дружок его радостно хмыкнул.

— Я на семейную ссору попал? Интересно.

— У меня два выходных, — ещё разок возвестила я, — и проведу я их дома, в одиночестве, единственное развлечение — на диету сесть. А ты поезжай в свою командировку, там же столько интересного!

— Ник, — понизив голос, сообщил мне Мишка, — это ведь оперативное задание. Его могут ранить.

— Да, — вставил муж, напустил на себя побольше серьёзности и кивнул. — Могут.

А я холодно улыбнулась.

— Тогда тебе точно дадут медаль. Я буду тобой гордиться.

Мишка за мной дверь прикрыл, и я услышала его смех. Гад. И Витька тоже гад. Решительным шагом, слушая, как стук моих каблуков эхом отдаётся под высоким потолком, направилась к выходу. Несколько человек, попавшихся мне навстречу, в основном, это были мужчины в мундирах, со мной поздоровались, а я кивала им в ответ, удивляясь, откуда они меня могут знать. Фотографиями жён, что ли, обмениваются, встречаясь в обеденный перерыв?

— До свидания, — радушно попрощался со мной охранник, красивый парень в чёрной форме. А я на него подозрительно посмотрела, но всё же ответила:

Он продолжал мне улыбаться, как ни в чём не бывало, разглядывал, и я из-за этого у выхода споткнулась. Присела на скамейку неподалёку от управления, нос туфли поразглядывала, ни одной царапинки на нём не заметила, и успокоилась. Правда, ненадолго. Стало понятно, что выходные меня совсем не радуют. Но и на работу я возвращаться не хотела. Подобное великодушие с моей стороны никто не оценит, да ещё и позлорадствуют, что меня дома никто не ждёт. А если меня на самом деле не ждёт, что мне с этим делать?

К Фае я тоже не решилась пойти, я слишком хорошо знала и боялась её интуиции. Она сразу почувствует, что у меня случилось нечто из ряда вон выходящее, раз я себе места найти не могу, и с лёгкостью у меня всё выпытает. А я к такому испытанию не готова. Не могу я… пока, по крайней мере, говорить о Кирилле. У меня сразу губы начинают трястись, а это такое доказательство моей вины, такое доказательство… Позвонила матери. Не знаю зачем, ведь понимала, что меня в отчем доме видеть не слишком жаждут. Там своя жизнь течёт, в которой я уже давно не участвую. Но всё равно позвонила, и поговорила минут пять ни о чём, об Альке расспрашивала, а мама охотно рассказывала, а вот тем, как у меня дела, поинтересоваться даже не подумала. По её мнению, я уже давно отрезанный ломоть, и помощи у неё просить по определению не должна, даже помощи в виде простого материнского совета.