Игра в «Потрошителя»

Аттила потолстел — он мог бегать только на полутора гектарах, принадлежащих Денизе, за пределами ее владений пес слишком бросался бы в глаза; кроме того, деля пространство с двумя болонками и несколькими котами, он впервые за всю свою суровую жизнь воина научился вилять хвостом и улыбаться, как обычная легавая.

К двум часам ночи Миллер прикончил курицу, по-братски разделив ее с псом. Он сделал гимнастику цигун, но сосредоточиться не удавалось. Мысли перескакивали с предмета на предмет. Он не мог думать, в голове все перепуталось, образ Индианы всплывал внезапно, прерывая ход размышлений. Лицо у него горело, хотелось кричать, бросаться на стены с кулаками; он жаждал действия, ему нужны были инструкции, четкий приказ, видимый враг. Это бесцельное ожидание было хуже самого ожесточенного боя. «Мне нужно успокоиться, Аттила. В таком состоянии я ни на что не гожусь». Ощущая ужасную тяжесть поражения, он бросился на диван, чтобы заставить себя отдохнуть. Сделав над собой усилие, начал дышать, как учила Индиана, следя за каждым вдохом и каждым выдохом, стараясь расслабиться, как показывал учитель цигун. Двадцать минут миновало, но сон не приходил.

И тогда, при слабом красноватом свете последних угольков, догорающих в камине, он различил два силуэта: девочки лет десяти, в длинной юбке, с шалью на голове, и младшего мальчика, которого она вела за руку. Райан Миллер застыл, не моргая и не дыша, чтобы не спугнуть их. Время, которое длилось видение, было невозможно измерить — скорее всего, несколько секунд, не больше, — но оно было настолько явственным, будто дети на самом деле прибыли из Афганистана навестить его. Раньше он их видел такими, какими они были во время войны, в 2006 году, когда прятались в подполе: девочка четырех лет и грудной младенец. Но этой ночью в дом Денизы Уэст явились не призраки из прошлого, а сами дети, Шарбат и ее братишка, такие, какими они стали сейчас, шесть лет спустя. Когда дети удалились, так же тихо, как и пришли, солдат почувствовал, как распадается обруч, сжимавший ему сердце все эти шесть лет, и зарыдал от облегчения, от благодарности, оттого, что Шарбат с братиком выжили, спаслись от ужасов войны, от боли сиротства; они его ждут, призывают его. Он пообещал, что поедет искать их, как только выполнит свою последнюю миссию «морского котика»: освободит единственную женщину, которую смог полюбить.

Через минуту сон сморил Миллера. Щеки его были влажными от слез.

Надеюсь, ты простишь мне, что я втерся к тебе в доверие, играя роль Кэрол, я уже тебе объяснял, что это была чистая прихоть, без злого умысла. Я хотел только одного — быть ближе к тебе.