Игра нипочём

Ну там, предбанник, поскольку котлов с грешниками поблизости не наблюдалось…

– Темно как у негра в жопе, – очень даже в тему заметил Краев. – В двенадцать ночи после чёрного кофе…

Поправил автомат и повёл Песцова подальше – а ну как духи обрадуют гранатой. Швырнут в колодец эфку,[49] и всё, финиш, всеобщий привет.

…Но душманы, что странно, следом не пошли. Ни шума, ни голосов, ни стрельбы, ни фонарей. Только мрак, тишина и нескончаемая галерея…

На том конце которой совершенно точно ждали адские сковородки…

– Ну и ладно, – прошептал наконец Краев, помог Песцову сесть, устроился сам. – Подождём… Перекурим, отдохнём, у меня ещё сухпай есть… А потом вернёмся к колодцу, поднимемся на первый ярус и попытаемся уйти. Не будут же они там вечно торчать!

– Да, не будут. – Песцов кивнул, вытер лоб, взялся было за сигарету, но прикурить так и не смог.

Его всего трясло. Жутко болела голова, подкатывала омерзительная тошнота, перед глазами в темноте плавали радужные круги. Сюда бы автора выражения «врагу не пожелаешь». Небось сразу понял бы, хренов всепрощенец, – врагу оно и есть в самый раз…

– Так, товарищ старший лейтенант, с вами всё ясно. – Сержант вытащил шприц-тюбик и прямо сквозь штаны всадил Песцову иглу в здоровую ногу. – Отдыхай. Времени у нас теперь вагон. Духи из родных кяризов нас горящим бензином выкуривать не станут…

– Не станут, – вяло согласился Песцов. – У себя в кяризах гадить религия не позволяет.

На него стремительно накатывалась волна безразличия, мягко обволакивала бездумной, убивающей волю пеленой. Ни боли, ни желаний, ни целей… совсем ничего. Теплый кефир амёбного бытия. Песцов привалился спиной к стене, обмяк, ровно задышал; время, словно засохшая патока на бетонной стене, прекратило для него бег… Сколько прошло – час? Сутки? Неделя?..

К суровым реалиям жизни его вернул сержант. Безжалостно потряс, похлопал по щекам:

– Пошли, старлей, надо выбираться отсюда. Не то от скуки загнёмся.

Ладно, пошли по галерее назад, к колодцу, ведущему вверх. Фонарь окончательно дышал на ладан, Песцов был натурально плох, Краев, матерясь для поднятия настроения, почти тащил его на себе. Наконец он замедлил шаг, посадил Песцова, и в голосе его послышался вопрос:

– Чегой-то не понял я… а где наш колодец? Давно бы уже должен быть… Посиди-ка, я сейчас.

И, ведя по потолку издыхающим лучиком, сержант припустил вперёд.

«Учкудук, три колодца… – сидя у стенки, медленно подумал Песцов. – Защити, защити нас от солнца. Солнечный круг, небо вокруг… это рисунок мальчишки…»

Его знобило, мысли были неповоротливые и тяжёлые, словно мельничные жернова. И ещё эта первобытная, настоянная на столетиях темнота.