Часы, идущие назад

И кровь капала на мраморный пол холла. Волосы горничной свисали окровавленными сосульками, слева виднелась алая проплешина – видно, из скальпа вырвали клок волос с мясом.

Она не могла говорить, только протягивала к Бахметьеву измазанные кровью руки и пронзительно скулила, словно раненая собачонка.

Сквозь этот вой и бульканье Мрозовская различила лишь: «Она… они вошли… утро ж… убрать… а она… они все… только я…»

– Окажите ей помощь. Перевяжите. И немедленно пошлите за доктором, – распорядился Игорь Бахметьев. Кивнул кучеру. – Готовь коляску! Пошлите на фабрику за управляющими. Возможно, надо будет собрать людей в помощь. Я сам еду туда, в дом…

Он увидел Мрозовскую.

Крепко взял ее за руку – как товарища, соратника, как свою женщину – на глазах у всех.

– Лена, я сам с этим разберусь. Сейчас. Черт, только надо одеться!

Полковник Гущин уединился в одном из свободных кабинетов розыска, как только спрятал конверт со штампами в сейф. После этой находки в ожидании приезда квалифицированных экспертов-криминалистов он начал звонить по разным телефонам. И Катя понимала – эти звонки, эти каналы, по которым Гущин пытался собрать хоть какую-то информацию, не для чужих ушей.

Кабинет капитана Первоцветова им с Анфисой тоже пришлось освободить. Начальника ОВД осаждали сотрудники с документами на подпись – по текущим делам и увольнению со службы. Первоцветов погряз в этом бумажном болоте. Затем он куда-то уехал на патрульной машине.

Катю и Анфису он переселил в крохотный кабинет рядом с дежурной частью – насквозь прокуренный, однако украшенный пышными зелеными цветами в горшках на подоконнике. На двери каморки еще сохранилась табличка «Старший оперуполномоченный Мурин». Инициалы. Катя поняла: они в бывших владениях отделовского мизантропа, почти совсем уже ушедшего на пенсию.

Фотографии – все, кроме странного конверта, – им тоже оставили. И они разложили их на столе, зажгли лампу.

Анфиса поколдовала над ними, рассортировала: это фото Елены Мрозовской, а это другие, сделанные Глафирой Шубниковой, как утверждалось в записи Мрозовской.

Они начали разглядывать каждый снимок детально, стараясь увидеть то, что, возможно, пропустили раньше.

– Это, конечно, страшно. – Анфиса указала на фото дикой Аглаи с оскаленным окровавленным ртом. – Но знаешь, Катя, я все смотрю на эти снимки. Да, убийство сестры сестрой. А до этого такая домашняя пасторальная идиллия. Их мать Глафира… Бесспорно, она увлекалась оккультизмом. Ну, тогда время было такое – восьмидесятые, девяностые годы девятнадцатого века.