Идеальный любовник

 — Я знал, что он на это не способен, поэтому решил помочь вашему зятю. Никогда не следует недооценивать ирландцев.

В зале воцарилась тишина. Килдэр поднял руку, выставляя напоказ искалеченный палец:

— Не стоит благодарить меня, джентльмены. Это доставило мне удовольствие.

Когда Шон шел к выходу, толпа расступалась, а потом снова смыкалась за ним, радуясь, что посчастливилось присутствовать при таком шокирующем и уничтожающем разоблачении. Публичное бесчестье и стыд — отличное блюдо, чтобы им полакомиться.

Эмерелд мучил ночной кошмар, она никак не могла проснуться, чтобы вырваться из его пут. Но, подобно щупальцам огромного осьминога, плохой сон держал ее, опутав так крепко, что, казалось, невозможно освободиться.

Ей снилось, что она снова на Портмен-сквер, и, как она ни старалась, кошмар не отступал. Совершенно потерявшая ориентацию, Эмерелд попыталась встать на ноги и, отказываясь верить своим глазам, начала осознавать, что это не сон. Молодая женщина в ужасе оглядывалась вокруг, не понимая, что случилось. «Это не может происходить со мной!»

Ее мысли пребывали в полном беспорядке, она поднесла руку к глазам, пытаясь отогнать паутину сновидений. Дрожащей рукой Эмерелд откинула со лба спутанные волосы, отчаянно пытаясь прогнать наваждение. Последнее, что она помнила, это шторм. «Как я сюда попала? Где Шон?»

Она сама настояла на том, чтобы плыть с ним в Англию, но даже в страшном сне не представляла, что может снова оказаться на Портмен-сквер. Ребенок у нее в животе словно перевернулся, и Эмерелд почувствовала, что ее сейчас вырвет. С трудом добравшись до лестницы и цепляясь за перила, она начала карабкаться наверх, надеясь, что ей удастся сдержать рвоту, пока она не доберется до ватерклозета в ванной комнате.

Эмерелд жестоко рвало, просто выворачивало наизнанку. Постепенно тошнота отступила, но с каждым вдохом ей становилось все хуже. Болело сердце. Услышав чьи-то шаги, Эмерелд с трудом встала на ноги и обернулась, полагая, что это кто-то из горничных пришел помочь ей. Но перед ней стоял Джек Реймонд. Ошеломление на его лице сменили ярость и отвращение.

— Ты, похотливая сука! О'Тул говорил, что вернет тебя, когда у тебя в животе заведется ирландский ублюдок! У тебя совсем нет стыда, вероломная потаскуха?

Эмерелд побелела и прикрыла живот руками, словно защищая малыша от его ненависти. Джек лжет. Шон не мог поступить так жестоко.

— Убирайся! Я не приму тебя обратно! Мне не нужны объедки этой грязной свиньи.

Эмерелд не могла позволить, чтобы ее загнали в угол, словно крысу. Она собрала всю свою гордость, выпрямилась из последних сил и вздернула подбородок.

— У тебя никогда не будет такой возможности, Джек Реймонд.