Я тебя не знаю (бонус)

Но, черт возьми, разве это не показатель любви, если через двадцать лет я еду домой с мыслями о ней и об ее теле? Да, я банально хочу съесть ее не всегда вкусный ужин за нашим столом на кухне, принять душ и потом трахать свою жену в нашей спальне. Ее! Именно ее! И пусть это обыденно и не романтично, но я именно так выражаю свою любовь и пусть это, мать вашу, слишком просто. Значит я так умею любить и это не значит, что я люблю ее на нашей постели меньше, чем где-то на Мальдивах. Если конечно не измерять любовь в денежном эквиваленте. И могу ли я себе это позволить или нет тоже никак не отображает степень моих чувств, а лишь толщину моего кошелька.

Я когда-то где-то видел очень интересную цитату, в которой старушка спрашивает у своего деда:

Так вот, у меня ничего не изменилось! И я всегда хотел, чтоб не изменилось и у нее. Швырнул ей бумаги о разводе, а у самого ребра ломит и кажется грудную клетку наизнанку выворачивает. Зачем поднялся? Зачем в квартиру нашу зашел? Там и запах наш и зверски больно стало. Невыносимо больно. Потому что домой захотелось. Так захотелось, что все тело онемело и не слушается проклятое, не хочет уходить. На женщину свою смотрю и понимаю, что не моя она больше. А была ли моей? Наверное, наивно считать, что кто-то тебе принадлежит даже если и говорит об этой принадлежности или говорила раньше. Вот она напротив. Настолько ледяная и чужая, что даже на улице посторонняя могла бы быть ближе ее сейчас. И ненависть. Она из нее сочится ядом, а меня пропитывает им насквозь, и я начинаю задыхаться, представляя, как она здесь с ним… в нашей квартире. Мне захотелось боль ей причинить. Ударить пусть не физически так словами. И я бил. Наотмашь. Не жалел. Видел, как бледнеет она и испытывал тошнотворное удовлетворение, от которого самому блевать хотелось.

Ушел тогда и к вечеру снова напился вдрызг. Отрезвел ближе к ночи, когда в соцсети увидел, что дочка средняя онлайн сидит. Тогда еще мыслей дурных не было по этому поводу. Написал ей, чтоб спать ложилась.

Позже, уже на съемной квартире в том самом городе, я узнаю, что это Олег писал моей дочери и склонял ее к суициду, затаскивая в одну из групп смерти. Едва я это понял – вынес ему приговор. Он был окончательным и бесповоротным. Понял, что убью его. Даже придумал как сделаю это при нашей встрече…Ведь у меня есть фора – Олег не знает, что я его раскусил.

Именно тогда я и позвонил Алине. Попросил ее выбить мне через отца визу в США. Как можно быстрее. Как говорится еще вчера. Конечно я пообещал, что мы с ней там встретимся. А что мне оставалось? Я поставил крест на нас со Снежинкой тогда. Конечно, я думал о том, что вернусь. Вернусь хотя бы к своим дочерям если не к ней. Алина приехала ко мне едва были готовы документы, но я выгнал ее домой. Я не должен был светиться.