Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Он еще раз посмотрел на клепсидры: у него осталась только одна, и та была на исходе…

– Я действительно верю в справедливость. Я действительно верю в Рим. Я знаю, что защитники пытались утаить истинное положение вещей, скрыть преступления обвиняемого, запутать дело, но помните, судьи: Η Δίκη γάρ καὶ κατά σκότον βλέπει. Помните, уважаемые члены суда, что «правосудие видит даже в темноте». И будучи судьями, будучи представителями правосудия, сквозь вымыслы, нагроможденные защитой, вы должны разглядеть великий позор и огромное презрение обвиняемого ко всему справедливому, достойному и благородному. Вот почему я молю богов, чтобы они просветили этот суд и Гней Корнелий Долабелла был осужден за все его отвратительные преступления, чтобы мы удалили из нашей столицы самое гнилое, самое зловонное и мерзкое яблоко, какое только можно себе представить! Гнилое яблоко, которое принесет Риму не богатство и процветание, а лишь ненависть и бунт всех, кто пострадал от его продажной власти!

На мгновение он умолк. Ему нужно было отдышаться, прежде чем завершить свою речь, прежде чем сказать самое важное.

Зал загудел. Кто-то хаял Долабеллу, кто-то рукоплескал, но Цезарь поднял руку и заставил всех замолчать.

Он провел пальцами по отросшим волосам.

Повернулся к публике и отыскал глазами Корнелию, которая прочла любовь в его взгляде. Затем повернулся к матери – та чуть заметно кивнула – и наконец встретился взглядом с Долабеллой, увидел ненависть в его глазах.

Юлий Цезарь сделал глубокий вдох. У него заканчивалось время. Его голос наполнил базилику:

– На этом суде судят не только Долабеллу и его преступления, как я уже говорил. На этом суде происходит нечто гораздо большее. Я – не просто защитник македонян. Я – защитник Рима. Представители защиты пытались убедить нас в том, что Долабелла и есть Рим, но это не так. На этом суде Рим – это не Долабелла, Рим – это не вы, судьи. Это я представляю Рим и народ Рима. И сегодня, здесь и сейчас, Рим – это я.

В последней клепсидре упали последние капли.

Публика бурно захлопала.

Помпей был мрачнее ночи.

Долабелла сдерживал себя, хотя его снедало бешенство.

Корнелия была взволнована.

Аврелия – горда, но испугана.

– Ты был великолепен! – воскликнул Лабиен, как только Цезарь сел рядом с ним. – Как на Лесбосе.

Рукоплескания не стихали. Цезарь посмотрел на Лабиена горящими глазами, сердце его бешено колотилось. Он решительно ответил:

Помощник главноначальствующего во время завоевания Галлии

Цезарь свернул папирус и уставился в море.

Чтение Сафо на острове, где родилась великая греческая поэтесса, казалось ему самым естественным в мире поступком.