Я отведу тебя в место силы...

Анна в это время резала перец, она остановилась, держа руки с ножом на весу и прислонилась к груди мужчины спиной, с улыбкой принимая ласку. Хотя они практически весь день работали в компании вместе, но, конечно, возможность остаться наедине и обменяться быстрыми поцелуями выдавалась крайне редко.

Поэтому и дома вечером они вели себя так, словно не виделись, по меньшей мере, несколько дней. Женщина повернула голову, подставляя любимому щеку для поцелуя, и он с готовностью чмокнул ее, пробормотав: «Какая же ты сладкая, птичка моя!» Женщина тихо рассмеялась, продолжив работать ножом.

А мужчина, взяв сына на руки, прошел с ним в гостиную и, расположившись на огромном мягком диване и посадив малыша на колени, стал расспрашивать его о прошедшем дне.

Юн Сок не преминул похвалиться, что нарисовал родителям подарок, и они тут же пошли смотреть картинку, после того, как Анна крикнула, что рисунок на компьютерном столе. Вскоре ее мужчины вернулись с рисунком, и сын торжественно продемонстрировал его маме, весьма гордый собой.

Анна оторвалась от своего занятия и с умилением разглядывала старательно нарисованный портрет семьи – мама, папа и держащий их за руки мальчик. Видимо, малыш нарисовал это после занятия с няней, и картинка была настолько радостной, яркой, что не оставляла сомнений в том, что этот малыш абсолютно счастлив.

Пока женщина возилась с ужином, Юнги играл с сыном. Тут-то на свет и были извлечены из детской любимый пластиковый трактор и еще одна игрушка, подаренная «дядей Чимином» и привезенная им из путешествия. Юн Соку полюбился коричневый олененок на высоких тонких ножках, сшитый из приятного на ощупь флиса и набитый, видимо, синтепоном, потому что он был одновременно и мягким, и плотным. Теперь сын не ложился спать без Марала (так он назвал олененка, после того как Анна рассказала ему, что это за животное) и, обняв игрушку ручонкой, засыпал быстро и спокойно.

С самого рождения женщина говорила с ребенком на двух языках, поэтому он свободно изъяснялся на обоих. А потом, со временем, когда они с Юнги стали жить под одной крышей, музыкант и сам постепенно начал понимать русский язык и, хоть и с небольшим акцентом, но уже вполне сносно мог говорить на нем.

Когда однажды, забывшись, он что-то ответил Анне, обратившейся к нему по-русски, на этом же языке, натолкнулся на ошарашенный взгляд Намджуна, сидящего тут же, в общей гостиной общежития. Тот некоторое время переводил округлившиеся глаза с одного на другую, пока те не поняли, что сделали что-то не то.