Змей и голубка

Пока завязывала волосы на макушке. Разматывала повязку на руке.

Муж терпеливо ждал. Черт бы его побрал. Когда занятий больше не осталось, я наконец повернулась к нему. Может, получится его… отговорить. Наверняка ведь он не хочет, чтобы его новоиспеченная жена проводила возмутительно много времени с другим мужчиной? Я не тешила себя иллюзиями о том, что в самом деле ему нравлюсь. Просто мужчинам Церкви свойственно было ревностно относиться к своей собственности.

– Что ж, вперед. – Я мило улыбнулась. – Веди его сюда. Очень надеюсь, он красив.

Взгляд шассера похолодел, и он обошел вокруг меня, чтобы завернуть кран.

– Зачем это ему быть красивым?

Я прошествовала до кровати, упала на нее спиной, перекатилась на живот и подложила под подбородок подушку. Затем похлопала ресницами.

– Ну, мы ведь с ним будем проводить довольно много времени вместе… без присмотра.

Шассер так напряг челюсти, что казалось, они сейчас треснут.

– Он и будет присматривать за тобой.

– Да-да, конечно, – отмахнулась я. – Прошу, продолжай.

– Его зовут Ансель. Ему шестнадцать.

– О-о-о. – Я с ухмылкой поиграла бровями. – Что-то он слишком молод, не находишь?

– Он более чем способен…

– А впрочем, я люблю помоложе. – Он побагровел, но я не обратила на это внимания и задумчиво постучала себя по губе. – Таких легче дрессировать.

– И внушает большие надежды как будущий…

– Может, я даже подарю ему его первый поцелуй, – задумчиво протянула я. – Хотя нет, даже лучше – я подарю ему первый секс.

Мой муж, обычно такой красноречивый, споткнулся на полуслове и вытаращил глаза.

– Что… что ты сказала?

Ну вот, опять проблемы со слухом. Это уже тревожно.

– Шасс, не будь ханжой. – Я вскочила с кровати, прошла по комнате, распахнула ящик стола и вытащила блокнот – дневник с любовными письмами от, подумать только, мадемуазель Селии Трамбле. Я хмыкнула, оценив иронию. Неудивительно, что шасс меня ненавидел. – «Двенадцатое февраля. Когда Господь создавал Селию, он потрудился с особым тщанием…»

Шассер вытаращил глаза еще больше, хотя казалось бы – куда уж больше, и кинулся вырвать дневник. Я, хихикая, увернулась и убежала в ванную, заперев за собой дверь. Он стал колотиться ко мне.

– А ну, отдай!

Я ухмыльнулась и продолжила чтение:

– «Как же я мечтаю поскорее увидеть ее лицо. На всем белом свете нет ничего прекрасней ее улыбки – кроме, конечно же, ее глаз. И смеха. И губ». О-хо-хо, шасс, как же так, ведь размышлять о губах женщины в таком ключе наверняка грешно. Что сказал бы на это наш дорогой Архиепископ?

– Живо…открой…дверь. – Дерево затрещало под его ударами. – Сейчас же!

– «Но, боюсь, во мне говорит корысть. Селия ясно дала понять, что я должен остаться в братстве».