И телом и душой

При виде нежданной гостьи в синих глазах вспыхнула целая гамма чувств, но в следующее мгновение лицо снова превратилось в бесстрастную маску."

"— Ну-ну! — протянул Пирз, бросая на диван портфель. — Кого я вижу! Ты, никак, передумала и хочешь, чтобы я заплатил за аборт?

Отличное начало для разговора! За время разлуки Селина сумела убедить себя, что ссора их не так уж и серьезна. А теперь осознала свою ошибку. Не следовало ей приезжать! Пирз не любит ее, все это досужие домыслы. Он ее ненавидит, презирает, терпеть не может…

— Нет, — еле слышно пролепетала Селина.

— Тогда какого черта ты тут делаешь?

— Я… — В горле у нее пересохло, и она нервно облизнула верхнюю губу. — Я приехала сказать тебе, что моя… твоя… что семья хочет принять меня в свой круг… — Боже, она ведь совсем не об этом собиралась вести речь! Что с ней происходит?

— О да. Мэри мне уже позвонила. Триумфальное возвращение утраченной дочери! — съязвил Пирз. — А дяде уже сообщили, во сколько ему эта радость обойдется? Какую цену ты назначаешь за свои привязанности, а, Селина?

— Никакой цены нет… Я прошу лишь ответной любви… — Голос Селины беспомощно дрогнул, но Пирз словно не заметил этого.

— Какая, однако, смена настроения! — зло прокомментировал он. — Любовь? Что я слышу? Ты так холодна и озлоблена, так носишься со своими обидами, что вообще никого любить не способна!

— Неправда! — порывисто возразила Селина, возмущенная несправедливостью упрека.

— Разве? — Пирз встал напротив нее, и сердце молодой женщины заныло от жалости: в уголках его губ пролегли глубокие морщины, под глазами — темные тени. И эта вечная презрительная гримаса…

И вдруг Селине отчаянно захотелось стереть это издевательское выражение с его лица.

— Я люблю отца, — тихо сказала она. — Я люблю Мэри… и… и… я люблю тебя, Пирз.

В комнате воцарилась гробовая тишина: слышно было, как гудит в кухне холодильник. Боже, как она отважилась на такое! Но брать свои слова назад было уже поздно!

— Что ты сказала?

Нервничая и смущаясь, Селина глядела на Пирза, словно утратив дар речи.

— И как давно ты обнаружила в себе так называемую любовь? — холодно осведомился он. — В тот день, когда я улетал в Нью-Йорк, о любви и речи не шло!

— Я старалась для твоего же блага, — обреченно проговорила она. Руки беспомощно упали вдоль тела. Не следовало сюда приезжать, это ясно. — Я знала, как ты презираешь мою мать… Но тебя влекло ко мне, ты был готов жениться на мне, когда узнал… что ты — мой первый мужчина. Но могла ли я допустить этот брак, понимая, что придется рассказать тебе правду и что ты возненавидишь меня за это?.. Если ты сам когда-либо любил, ты меня поймешь!

Последние слова, исполненные муки и боли, прозвучали еле слышно. Если Пирз не может полюбить ее, пусть хотя бы простит.