Кровь и пламя

Рикар мне как-то рассказывал, что уже долгие десятилетия и столетия люди избегают давать своим детям имя Тарис, по более чем понятным и объяснимым причинам. А ведь некогда это имя обладало глубоким и благодатным смыслом… И вызывало добрую улыбку на устах услышавшего, а не страх и воспоминания о древнем ужасе…

А во-вторых, едва только зазвучал голос, сломанный кинжал буквально задрожал, затрепетал, испустил пронзительное чувство радости — столь искренней, что мне стало не по себе. Кинжал радовался Тарису так, как радуется верный пес появлению долго отсутствовавшего хозяина. Сомневаюсь, что прошедшая через множество рук злобная вещь, напоенная и пропитанная тьмой, была бы столь обрадованной, почуй она кого-нибудь другого. Столь великую радость и трепет мог вызвать только сам Тарис.

С ответом я торопиться не стал. Лишь отошел подальше от установленного над поселением старого имперского метателя, над чьими еще не остывшими после моей магии сочленениями уже вновь хлопотал один из гномов, вместе с помощником из бывших пиратов. Я возлагал на метательную машину большие надежды, и посему не забывал укреплять ее старые части. Во время боя не должно возникнуть накладок…

— Я — Тарис.

И вновь я промолчал, подставив лицо потеплевшему за последние дни ветру. Весна… скоро все зацветет, все зазеленеет. Далеко ходить не надо — вон из трещины между камнями выбивается первый зеленый росток.

— Я — Тарис.

Задрав голову, я взглянул вверх. Да… и солнце теперь, кажется, повыше и дарит куда больше тепла. Как приятно ощущать кожей солнечный свет… дремота так и накатывает…

— Я знаю, что ты слышишь…

— Верю, — впервые нарушил я молчание, убедившись, что ветер относит мои слова прочь, не давая услышать их никому, кроме того, кому они и предназначены.

Что я сейчас испытывал?

Как ни смешно… я ощущал некий стыд.

Ведь, по сути, я сейчас беседовал с тем, кого относительно недавно заживо спустил под лед в мертвые озерные воды. Я отправил Тариса на смерть. А он вылез…

Я теперь, словно неумелый палач, стыдящийся взглянуть в глаза своей выжившей жертвы.

Кстати, о мертвых водах…

— Удалось же тебе выбраться, тварь мерзкая, — искренне вздохнул я.

— И не говори, — жизнерадостно послышалось в ответ. В спокойном голосе, помимо властности, чувствовалось некое удовольствие, настоящая радость и небольшая толика мальчишества — судя по нетерпеливым ноткам. Похоже, Тарис вовсю наслаждался жизнью вне саркофага.

— Скажи… — я немного помедлил и продолжил: — В том, что ты выбрался… моя вина?

— Это было неизбежно, — без паузы послышалось в ответ. — Но… если бы не ты, возможно, я бы еще долгие десятки лет наслаждался зрелищем обратной стороны тяжелой каменной крышки.