Общество мертвых и исключительных

— Ара-что?

Джосайя расправил плечи и выпрямил и без того прямую спину. Ноа опять пожалел, что спросил что-то, в чем профессор точно разбирается.

— Язык назван в честь западносемитских племен. Арамеев. Кстати, их диалект был похож на иврит. А иврит, как ты наверняка знаешь, принадлежал к ханаанским языкам.

Пресвятая Дева Мария…

— Боже… — недовольно протянул профессор, услышав тяжелый вздох Ноа. — Ладно-ладно. Объясню проще. Это родной язык Христа.

— Это звучит более понятно, чем все то, что вы сказали пять секунд назад, — облегченно выдохнул Ноа, радуясь, что не пришлось выслушивать очередную душную лекцию.

Профессор прищурился, пытаясь разобраться в написанном, и Ноа зачем-то прищурился вместе с ним, но, конечно же, ничего так и не понял.

— «Ана… таву», — запинаясь, прочитал Джосайя. — Ну и почерк у твоего брата… Черт ногу сломит.

— Ана таву, — повторил Ноа.

— «Я вернулся», — перевел профессор.

По спине Ноа пробежали мурашки. Холодные, как стена, исписанная кровью. Теперь она еще отчетливее стояла перед глазами Ноа, а убийца, как в самых настоящих фильмах ужасов, с безумной улыбкой и пеной у рта вырисовывал буквы, понятные только ему. «Я вернулся». Кому он это сообщал? К кому обращался? Хотелось разобраться в этом быстрее и, не дожидаясь следующей пятницы, примчаться в участок к брату, который наверняка успел узнать кучу деталей по этому делу.

— Эдвин, никому не говори о том, что ты тут услышал. — Преподаватель тоже был напряжен. — Понял?

Он сложил записку и фотографию обратно в конверт и убрал под стопку своих старых пыльных книг.

— Конечно, мистер Кэруэл. Я могила.

— Хватит мне могил на этот год. — Ноа не понял, о чем тот говорит, но в этом не было ничего необычного, ведь преподавателя шифрования понимали лишь единицы. — А теперь выметайся из моего кабинета.

Ноа схватил сумку и пошел к двери.

В коридоре было все так же тихо.

— Эдвин, — окликнул его профессор. — И молчи про… ну… нас с… ну про меня и преподавателя ист…

— Я же сказал, что я могила. Хранить секреты — мой конек.

И, скользнув в коридор, уже освещенный огнем от свечей в болтающихся под потолком канделябрах, Ноа пошел искать другую душную зануду.

Соль в комнате не оказалось. Дверь была заперта, изнутри не доносилось ни звука. Черт. Кому нужен этот патефон? Ей или Ноа? Он тащил этот гребаный чемодан по двум лестницам и трем коридорам. Ручка у него держалась на последнем издыхании, а расхлябанные замки в любой момент могли сорваться, и на пол вывалились бы рупор, корпус и все остальное, из чего состоит этот древний, как дерьмо мамонта, проигрыватель. Пластинка тоже норовила выскользнуть из упаковки — Ноа зажал ее под мышкой, так что рука на втором пролете лестницы уже онемела.