Красавица и ее чудовище

Так паршиво, что, сделав пару движений, я плюнула и снова выругалась, поминая нехорошими словами ушастую тварь, ее хозяина и одного грустно-печального «теленка», которому завтра с удовольствием переломаю все рога. И пусть у него их нет, все равно переломаю… хоть что-нибудь… если доживу. Зря я не уточнила, почему Эсса седая и со шрамами? Есть почва для размышлений, ага. Как раз самое время задуматься.

– И-и-и… – словно захлебывающийся рыданиями детеныш, всхлипнул Ринго где-то в глубине коридора. – И-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и… – Донесся его жалобный голос, заставив мое сердце болезненно сжаться.

– Нет. Не пойду туда, не пойду! Ни за что и никогда не пойду туда ночью, – высунувшись за дверь, бормотала я.

– Ви-и-и-и-и, – неслось из-за поворота в ближайший тоннель.

Застрял он там, что ли? Или «траву» не дают? У-у-у-у-у-у, гадство! Что же делать-то?

– Ринго! – крикнула я негромко, в ответ снова жалобно запищали, не делая попыток явиться на зов. – Иди сюда, малыш. Я тебе шоколадку дам, за ушком почешу, песенку спою колыбельную и вином из кружки напою. А? Ри-и-и-и-инго.

– Ви-и-и-и-и-и-и-и-и, – грустно откликнулся из-за поворота мой непутевый собеседник.

– Ну и как хочешь! – разозлилась я и вновь обратилась к печати.

Ночь еще не наступила, но минут через двадцать – тридцать будет тут как тут. А в этом чудном местечке и днем все не слава богу.

Я чертила врезавшиеся в память символы, сбежавший ушастик молчал. Подозрительно долго молчал. Нервы мои натягивались с той же скоростью, что и нити магической «паутины». Последняя по идее не должна была лопнуть, а что делать с первыми? И когда я только успела так привязаться к большеглазому паразиту, из-за которого теперь под угрозой моя безопасность? Да и его тоже.

– Ринго?! – не выдержав, крикнула в пустоту коридора.

Тишина.

– Ри-и-инго?!

Ноль эмоций.

Я. Туда. Не. Пойду.

Или пойду?

Ну да. И будет все как в западных ужастиках. У вас темно, безлюдно, страшно и раздается холодящий душу вой… Значит, мы идем к вам!

Ага, ща-з-з-з-з-з. Не пойду! Я же не дура.

Рука моя принялась по памяти дорисовывать печать и успела воспроизвести целых три фигуры, когда раздался тот самый холодящий душу вой… тьфу ты, писк! Такой жалобный и протяжный, что у меня похолодели не только руки, но и вышеупомянутая душа. И какая скотина издевается над бедным животным?

Еще ведь не почернел до конца символ на запястье, значит… можно рискнуть.

К столу я шла быстро, а ругалась тихо, но изобретательно. Схватив подаренный Арацельсом нож, выскочила за дверь, в очередной раз убедившись, что до ночи еще есть время.

– Ринго? – На мой негромкий голос ответили очередным жалобным писком из-за угла. – Я иду, малыш. Иду… Иду, тварька длинноухая… их-то я тебе и откручу, когда поймаю.