Шут и слово короля

Его свита обещала быть не такой помпезной, как королевская, но тоже не маленькой: во дворике перед воротами собралась целая толпа молодых людей в богатых костюмах, юношей и девушек, вперемешку и знатных и простолюдинов. Многие дурашливо кланялись Эдину, именуя его «ваша милость». В этот день позволительно было не чинясь веселиться и развлекаться, и не только молодежи.

Эдин пил воду из ковшика, когда к нему подвели его коня, — и поперхнулся, закашлялся.

Королевский конь, демоны! В числе его недавних предков наверняка был осел, потому что уши у коня были великоваты, ноги коротковаты, туловище толстовато, а сам он — низковат. Вот грива — та удалась просто роскошная, длинная, пшеничного цвета.

Эдин кашлял, когда кто-то сзади треснул его спине.

— Осторожнее, ваша милость! Дышите? Хвала Всевышнему!

Рай Диндари, кто же еще. Стоял и зубоскалил.

— А что вы думали, ваша милость, вам сюда черного иноходца подадут?

— Ты тут что забыл? — огрызнулся Эдин.

— Как что? — Рай показал на остальную толпу. — С тобой поеду. А что, нельзя? Тут веселее!

И не возразишь ведь, тут и кроме Рая каждый второй-третий был молодой лорд.

Шутовская процессия могла себе позволить и такие неблагородные вольности, как раскрашенное гримом лицо. Этим занимался Гарт-Кука: быстро и уверенно рисовал на щеках желающих или несколько ярких цветных точек, или кругов, треугольников. Полный грим, конечно, позволялся только шутам.

— Подкрась-ка меня, шут! — на скамеечку перед Кукой уселся молодой человек в синем бархате, — от кошачьих коготков следы умеешь прятать?

Его щеку от глаза до подбородка пересекало несколько царапин.

— Спрячу, отчего же, — согласился Кука. — Царапучая кошка попалась, милорд?

— И не говори, шут, — поймав на себе взгляд Эдина, поцарапанный поклонился, широко улыбнувшись, — ваша милость.

Загримированного Эдина он, конечно, не мог узнать. А вот Эдин, напротив, не мог его не узнать. Рангар Веллерн, который чуть не увел тогда ночью, из лагеря, их Милду.

Между тем распорядитель церемоний выбежал на балкон.

— Благородные господа, пора, пора! Немедленно выезжать!

Эдин погладил грустную морду лошади.

— Ну давай, коняшка, наш выход.

Толпа народу запрудила улицы. Эдин и его свита медленно ехали по сплошному людскому коридору, со всех сторон под ноги коняшке летели цветы и фрукты. К цветам животное было равнодушно, а вот яблоки его живо интересовали, Эдин не переставал понукать коня, не давая остановиться и угощаться в свое удовольствие под бурное веселье зрителей, и еще, конечно, приходилось махать рукой и расточать во все стороны улыбки. Наконец увесистое яблоко зазвездило прямо Эдину по лбу — как раз некстати повернулся.