Когда убьют – тогда и приходите

Хмурый водитель с жутким скрежетом переключал передачи, соседка Ирины надсадно кашляла, а медсестра улыбалась и ободряла всех. Отдав свой теплый халат Ирине, она осталась в обычном медицинском, с завязками сзади, но сидела так, будто ей вовсе не холодно. Милое, нежное, ласковое лицо…

В молодости она, наверное, была необычайно красива, но время ее девичьего расцвета пришлось на войну, после которой многие женщины стали обречены на одиночество.

Хлебнула ужасов оккупации, страшно подумать, что пережила, как вообще выжила и не сломалась.

Ирина вздрогнула. Помнится, еще тогда ее поразило, как спокойно медсестра рассказывала про фашистов, как обыденно. Просто вспомнилось для примера напуганной девчонке. Да, сейчас тебе несладко, но бывает и похуже, так что держись.

К сожалению, пребывание на оккупированной территории преступлением как бы официально не считалось, но советского человека не красило. Тут на какого кадровика попадешь. Кто-то пропустит, а другой подумает – а зачем мне лишние проблемы?

Видимо, Любови Петровне не слишком везло с кадровиками, потому что она так и не сумела подняться выше постовой медсестры, хоть и была прекрасным специалистом. Ни в институт не поступила, ни по административной линии не росла…

Ах, неласкова была судьба к Любови Петровне, очень неласкова.

Ирина поежилась. А ведь совсем недавно она себя самое считала жертвой злого рока, и впадала в отчаяние, и чуть не ускользнула из суровых, но крепких объятий жизни в болото пьянства.

Как она злилась, господи… В старых книгах это называется – роптать на судьбу. Стыдно вспомнить теперь. А ведь всего-навсего от нее ушел никчемный мужичонка, от которого она и так не видела ни тепла, ни помощи, но для Ирины это был такой удар, что просто ужас, и она не выдержала его. Стала пить, прячась от реальности, которую считала невыносимой, и озлобилась на всех, кто остался при семейном счастье. Ей казалось, она умело это скрывает, но, наверное, нет, проскакивало, недаром она растеряла всех подруг и приятельниц, и чай с ней никто из сотрудниц со старой работы не хотел пить.

Но самые ее тяжелые минуты – райское блаженство по сравнению с тем, что пришлось на долю Красильниковой, и Любовь Петровна, в отличие от нее, осталась добрым и душевно щедрым человеком. Ведь девяносто девять из ста женщин не стали бы с ней тогда сюсюкаться, наоборот, одернули бы: «Ну и молодежь пошла! Мы войну прошли, и ничего, а ты от такой ерунды раскисла! Соберись, тряпка!» Отгрызли бы у молодой девчонки хоть крупиночку своего неслучившегося счастья, а Любовь Петровна наоборот."

"Ирина тихонько засмеялась, вспоминая юность. Сейчас-то все позади, настала ее пора издеваться над молодежью, а в свое время пришлось изрядно потерпеть от старых кикимор.