Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

И тогда он горько усмехнулся:

– Не надо меня веселить… Десять тысяч! Это все, что осталось от когда-то великой армии, которая умела потрясать мир!

Но теперь хоть можно было не бояться за свою жизнь. Короля силком покормили, с уговорами усадили на коня, он встал во главе остатков своей армии. Велел безжалостно сжигать за собой мосты…

– Дети мои! – обратился он к солдатам. – Победить мы уже не в силах. Но зато мы способны умереть.

Он заплакал, и армия тронулась за плачущим королем.

Блеск оружия, звон амуниции, скрип колес, тряска седла и тарахтенье лафетов – все эти приметы похода, столь привычные с юности, незаметно успокоили его. Он облегченно вздохнул, когда узнал, что Берлин не занят русскими.

Король сказал:

– Вот еще одно чудо древнего Бранденбургского дома! Мои победители ведут себя словно пьяные…

Эта новость меняла все. Король отдал приказ перетащить к нему все пушки и припасы из берлинских арсеналов; велел ловить по лесам дезертиров; из крепостей изъял все орудия; он вызвал войска из Померании… «Скоро у меня будет 33 тысячи солдат!» – сообщил он в Потсдам другу детства – Финкенштейну.

Тотлебен передал ему через Саббатку, что Салтыков ругается с австрийцами, которые тянут его в Силезию – прочь от Берлина.

– Спасибо венской кузине, – сказал король. – Кажется, она решила спасти для меня корону… Верю: эта вражда пойдет и дальше, как ползучий лишай. Надо вовремя отсечь Салтыкова от его магазинов в Познани. Помощником в борьбе нам станет голод русской армии… Скоро победители зашатаются, как тени!

Фридрих отныне боя с русскими не принимал. Он маневрировал. Его армия кружила вокруг Берлина, словно палый осенний лист.

– Пока русские не уберутся за рубежи, – говорил он генералам, – наше дело просто: спасать свою шкуру! Как только они уберутся из моих владений, наступит время Дауну подумать о своей шкуре! Что тут удивительного? Так было всегда: стоит богу вздремнуть, как черти сразу начинают шутить и кувыркаться. Если Салтыков бог, то мы станем чертями и резво спляшем на животе у Дауна!

* * *Елизавета велела выбить в память о Кунерсдорфе особую медаль с надписью: «Победителю над пруссаками», и медалью этой наградили всех участников сражения. Салтыкова при дворе всегда считали недалеким, робким человеком. Но торжество Европы – после Кунерсдорфа – было таково, что нельзя было не отметить главнокомандующего, и Петр Семенович получил патент на чин генерал-фельдмаршала…

С чувством перецеловав печати патента, Салтыков долго потом сидел в раздумьях, унылых и знобящих. Когда же начальник канцелярии Веселицкий спросил о причинах неуместной сейчас печали, фельдмаршал ему ответил:

– Вознаградили так, что выше не взлететь.