Пером и шпагой. Битва железных канцлеров

Чертя по небу огненный след, словно комета, ядро опустилось за стенами крепости. Поворот – и «Юпитер», кренясь на оверштаге, врывается в Куришгаф следом за прамами. Корабли-бомбардиры идут под громадными знаменами ярко-красного цвета: это вызов к бою (и вызов виден всем издалека!). Вот и коса: желтый зыбучий песок дюн, редколесье сосен, прижатых к воде. С косы стреляет по кораблям прусская батарея.

– Сбить ее! – доносится голос Вальронда.

Рявкают тридцать три пушки правого борта. Заглатывая дым, снуют в палубе, прокисшей от гари, матросы, трещат осадные канаты: пушки влетают от залпов обратно, царапая палубные настилы, режут доски крючьями, как пилой.

– Бомба! Эй, в крюйт-каморах… Пошел бомбы наверх!

Пятипудовые громадины плывут в пасти пушек.

– По крепости!..

Крепость уже горит, в огне ее крыши… Прусское ядро, разрывая снасти, влетает в батарейный дек, крушит деревянные пилерсы, бьется в шпангоуты, мечась среди босых пяток.

Люди привыкли к такому – они не теряются.

– Уксус, ваше благородие… Куды бочку ставить?

Пушки уже перегрелись, и теперь хоботины их едко шипят, охлаждаемые уксусом. Палуба наполняется вонью.

– Нос не зажимай! – кричит Мордвинов. – Дамы уксус нюхают, чтобы в чувство прийти… В аптеках заразу эту флакончиком торгуют. А у нас – эвон, бочка; хоть насмерть унюхайся… Бомба пошла! Отскочи, ребята!

А наверху – виднее, и разрывы бомб, и пожары в городе за чертою крепостных стен. Думают пруссаки сдавать Мемель или предстоит брать его штурмом? Быть крови или не быть?.. С флагмана на «Вахтмейстере» принимают ободряющий сигнал Мишукова:

– Молодцам-бомбардирам по две чарки водки!

Вальронд – оскорблен, он переживает эту обиду:

– Две чарки?.. Курям на смех! Там и пить-то неча… Поднять на мачту сигнал: «Мало»!

Мишуков разрешает выдать по три чарки.

– Оно лучше, – смеется Вальронд. – Теперь не стыдно будет в Мемеле показаться. Мои прамы уже под стенами. Только бы армейские нам не подгадили. А флот дело знает!

* * *"

"Русская инфантерия дело знала не хуже флота. Но долгая стоянка среди лесов и болот, в нищих ливонских мызах, и редкий отдых в проезжих корчмах и хлевах изнурили армию задолго до похода на Пруссию: солдаты болели. Их лихорадило. Покрывало язвами от холодов и несносной грязи кочевий.

Как назло, перед самым походом выпал пост, иначе – голод, «ибо в сей земле ни луку, ни чесноку найти нельзя, а солдаты в постные дни тем только и питаются» (так отписывал Конференции фельдмаршал Апраксин).

Конференция обратилась в святейший синод с неслыханной просьбой: отлучить армию от поста. Синод в этом случае никакого святотатства не усмотрел. Напротив, люди синодские оказались патриотами: пост был отменен для тех полков, которые участвовали в кампании.