Двор Тумана и Ярости

Я не хотел, чтобы Кассиан, Азриэль или кто-либо еще был там в ту ночь, стал свидетелем того, что я должен был сделать — поэтому не было никого, кто потрудился бы проверить мой напиток.

И когда я почувствовал, что чары, наложенные на тот тост, уносят мои силы, я в последний раз бросил их, чтобы стереть память о Веларисе, его щитах, обо всем хорошем из сознаний подданных Двора Ночных Кошмаров — единственных, кому я позволил пойти со мной. Я создал щит вокруг Велариса, связывая его с моими друзьями так, чтобы они оставались на месте, а иначе рисковали разрушением защиты, и использовал последние остатки силы для того, чтобы рассказать им о том, что произошло, чтобы они держались подальше от этого места. В течение нескольких секунд моя сила всецело принадлежала Амаранте.

Его глаза опустились к моим. Мрачные, преследуемые призраками прошлого.

— Она убила половину Двора Ночных Кошмаров прямо там на месте. Чтобы доказать мне, что она могла сделать это. Как месть за смерть отца Тамлина. И я знал… в тот момент я знал, что нет ничего, чего бы я не сделал, чтобы не дать ей взглянуть на мой двор еще раз. Взглянуть слишком пристально на то, кем я был и что я любил. Поэтому я сказал себе, что теперь это было новой войной, иной разновидностью битвы. И в ту ночь, когда она продолжала обращать свое внимание на себя, я знал, чего она хотела. Я знал, что по большей части дело было не в том, чтобы спать со мной, а скорее местью призраку моего отца. Но если это было тем, чего она хотела, тогда это было тем, что она и получила. Я заставлял ее умолять, кричать и делал это медленно, чтобы ублажить ее, чтобы заставить хотеть большего. Желать большего.

Я ухватилась за край стойки, пытаясь удержаться на ногах."

"— Затем она прокляла Тамлина. И мой еще один заклятый враг стал единственной лазейкой, способной нас освободить. Каждую ночь, что я проводил с Амарантой, я знал, что ей всегда было любопытно, попытаюсь ли я убить ее. Я не мог использовать свои силы, чтобы навредить ей, а она защищалась против физических атак. Но на протяжение пятидесяти лет — всякий раз, когда я был внутри нее, я думал о том, как убью ее. Она не имела никакого понятия. Никакого. Поскольку я был так хорош в своем деле, что она думала, будто я наслаждался этим в равной степени. По этой причине она начала доверять мне — больше чем другим. В особенности, когда я доказал, что могу сотворить с ее врагами. Но я был рад делать это. Я ненавидел себя, но делал это я с радостью. Спустя десятилетие, я вновь перестал ждать того дня, когда увижу лица своих друзей или народа. Я забыл, как выглядели их лица. И прекратил надеяться.

Серебро заблестело в его глаза, и он сморгнул его.

— Три года назад, — тихо сказал он. — Я начал видеть эти… сны.