Хватит врать

Страх потерять его сильнее всех остальных соображений. Зависимость.

И тайные встречи продолжились, как прежде. Поцелуи по всему телу. Любовь в моей комнатке. То, что принадлежит нам одним. То, что нельзя описать.

Один раз, один-единственный раз мы сталкиваемся с непредвиденным. Моя мать неожиданно вернулась домой. Она заболела и отпросилась с работы пораньше, начальник разрешил, она открывает дверь своим ключом, а мы с верхнего этажа ее не слышим, она заходит в дом, раздевается в прихожей, ставит сумочку, она думает, что дома никого нет: ни мужа, ни сына в это время не ожидалось, и она нас слышит, до нее доносятся отзвуки наших голосов в моей комнате, она, немного встревожившись, зовет меня, чтобы проверить, в чем дело, но я не отвечаю, мы только что разжали объятия и в одурении, которое иногда следует за близостью, лепечем что-то бессмысленное, и, поскольку я не отвечаю, она поднимается по лестнице, тревожится все сильнее, ступеньки скрипят у нее под ногами, и вот этот скрип мы слышим, нас охватывает паника, мы цепенеем: что делать? соскочить с кровати, поднять шум, рискуя, что шаги станут быстрее, и уж точно вызвать уверенность, что происходит что-то ненормальное, или не шевелиться, рискуя, что нас застанут так – голыми, в постели? Она повторяет мое имя, я понимаю, что к нам идет моя мать, что она вот-вот окажется здесь, она уже за дверью, которое обрушит ее мир, что она вот-вот толкнет дверь, что это уже неизбежно (но почему она не боится? почему не бежит прочь?), и я говорю: да-да, я тут, я работаю, а она: но ты ведь не один, я слышала разговор, отвечаю: мы с приятелем, у нас отменили урок, и мы зашли подготовиться к докладу, она говорит: ну ладно, не буду вам мешать, и не решается открыть дверь, она не решается, в итоге нас спасает моя способность выдумывать правдоподобную ложь, она говорит: если хотите перекусить, я вам что-нибудь приготовлю (да, она все еще готовит «перекусы» семнадцатилетнему сыну), я говорю: нет, не надо, спасибо, и добавляю: у тебя-то все в порядке? чего ты так рано? (и Тома беззвучно меня одергивает: ну кто тебя тянет за язык? она ведь уже почти ушла! я отвечаю: так понятнее, что я не делаю ничего плохого, что тут нет подвоха, я знаю, что ложь лучше подсластить), она отвечает: знобит, и голова болит, – все так же, через дверь, – она говорит: похоже, заболеваю, и спускается по лестнице. Позже, когда мы с Тома заходим в кухню, уже аккуратно причесанными лицеистами, уже омытыми от наших грехов, безукоризненными, она смотрит на нас простодушно, без малейших подозрений. Тома подходит, чтобы любезно пожать ей руку. Вечером она скажет: а твой приятель хорошо воспитан."

"Что было еще в ту зиму, а потом – в ту весну? Жан-Мари Ле Пен впервые проводит «Час истины».