Хватай Иловайского!

 — Я, может, сейчас себя Прометеем греческим ощущаю, а ты мою печень клюёшь без жалости! Чего встал как пень по весне на молодую берёзу?! Иди давай! Поднимай казаков на святое дело! И чтоб к завтраму дочку своего денщика мне вот тут живую, здоровую, без единой царапинки представил! Вопросы, хорунжий?!

— Никак нет, ваше сиятельство, — вытянувшись во фрунт, отрапортовал я. — Разрешите исполнять?

— Пошёл вон, Иловайский, — с чувством попросил мой горячо любимый дядя и отхлебнул из горла.

Я развернулся на каблуках, выходя вон и едва не сбив дверью любопытствующего ординарца.

— Эй, хорунжий! А правда, что у Прохора дочка нашлась?

— Правда.

— Ну ты энто, дело такое, семейное… Короче, ежели что, ты меня первым пиши в добровольцы! Небось не подведу.

— Добро, — пообещал я, пожимая ему руку.

Во дворе уже ждал мой денщик, с ним рядом топтались десяток хлопцев из простых казаков и приказных. Все при оружии, глаза горят, папахи сбиты на затылок, хоть сейчас на коней да в бой!

— Там, в лагере, весь полк баламутится, — шёпотом доложил мне Прохор. — Говорят, ежели и их не возьмём, старики бунт поднимут! У нас ведь первое дело за товарища голову положить, а ты сказал — только десяток добровольцев…

— Эй, станичники, слушай мою команду! — громко проорал я, привлекая всеобщее внимание. — Седлать коней, выходим через полчаса! Прохор, моего араба пусть тоже подготовят.

— Он не твой, твоё благородие.

— Мой.

— Ни фига, он его превосходительства.

— Сиятельства.

— Да мне без разницы, — взорвался старый казак. — Тока энтот жеребец Василия Дмитревича, ясно тебе?

— Ясно, — не стал спорить я. — Оседлаешь?

— Легко!

— А я как же? — обиженно кинулся ко мне рыжий ординарец. — Ты это, хорунжий, ежели что не так было, прости да забудь. Тут мы ж… все… раз такое дело…

— Ты дядюшку охраняй, — помрачнев, попросил я, чувствуя, как странная печаль ядовитой змеёй обвивается вкруг сердца. — Сбереги его, а? У меня дороже Василия Дмитревича никого нет. Он мне отца заменил, ему маменька мою жизнь доверила…

— Езжай, характерник, — серьёзно кивнул рыжий. — Пригляжу, чего уж там…

Меньше чем через полчаса я мчался вперёд на белом жеребце, и вслед за мной, со свистом и гиканьем, неслись молодые казаки. При пиках, при саблях, при заряженных пистолетах, полные готовности отдать свою жизнь за-ради братской чести и воинской доблести. Кто это там говорил, будто бы я напрочь лишён честолюбия воинского? Ошибаетесь, дядя дорогой, не всё в нашей родне так просто, но и недаром мы — Иловайские…

— Спешиться, братцы! — приказал я, как только мы влетели на старое кладбище. — Коней привязать, а самим нас здесь ждать во всеоружии! Чуете?

— Чуем, хорунжий!

— И не спать никому! А случись, подойдёт какой чужой человек, так гнать вежливо.