Хроника гнусных времен

На Невском она покупала им пирожки и по два стакана очень сладкого и очень горячего кофе, целыми днями таскала по музеям и соборам, не давая ни присесть, ни вздохнуть, фотографировала у памятников – они закатывали глаза, негодовали и кривлялись, – возила на “Ракете” в Кронштадт, заставила стоять под аркой Лицея, чтобы “нюхнуть лицейского воздуха”, наизусть читала “Медного всадника” и тыкала носом в отметины на стене Петропавловской крепости, чтобы они сами убедились, куда доходила вода во время великих наводнений.

А по вечерам она приводила их “на кофе” к самой старой из всех питерских родственников, приходившейся Мите прабабкой. Ее звали – Кирилл помнил это всю жизнь – Марфа Васильевна, и ей было, наверное, лет девяносто. Она жила одна в огромной квартире на Литейном проспекте, в доме, где внизу сидел толстый швейцар. Он открывал высоченную дверь и кланялся, здороваясь. Кирилл до смерти его боялся, а Митина тетка – нисколько.

Квартира была огромной и похожей на музей. Кирилл никак не мог взять в толк, что в такой квартире живет одна крохотная старушка с очень прямой спиной и черепаховыми гребнями в густых белоснежных волосах. Она усаживала их за круглый стол в гостиной, под белую лампу, висящую на медной цепи. Лампа заливала молочным светом середину комнаты, а по углам шевелились и вырастали тени, потому что высоченный Митька, усаживаясь, непременно задевал ее головой. На столе всегда стояла ваза темного стекла на высокой ножке, полная крохотных белоснежных пирожных. Много лет спустя Кирилл узнал, что они называются безе. Чай из электрического самовара наливали в вызолоченные изнутри чашки с очень неудобными витыми ручками. Марфа Васильевна подавала чашки – каждую на блюдце, и на пальцах у нее сверкали камни. Очень много разных камней – как за сегодняшним ювелирным стеклом. В хрустальных мисочках, тоже на ножках, ноздреватой зимней горкой высились взбитые сливки, полагавшиеся к чаю. Все помалкивали, говорила только Марфа Васильевна – и все про то, как она “служила” балериной в Мариинском театре и однажды великая княгиня после спектакля прислала ей букет.

Все это потом вспоминалось Кириллу как во сне.

– Извините, – тихим голосом повторила Соня, и Кирилл, очнувшись, оторвался от созерцания драгоценной витрины, – Франца Иосифовича нет?

Лысина, к которой она обращалась, задвигалась, собралась складками и сделала оборот. На месте лысины оказалась бледная носатая физиономия, очень недовольная.

– Что вы кричите? – осведомилась физиономия.

– Здравствуйте, – пробормотала Соня и оглянулась на Настю, – я к Францу Иосифовичу.