Храни её

— Кто это — Фра Анджелико?

— Монах и великий художник итальянского Возрождения. Дата рождения неизвестна, умер в тысяча четыреста пятьдесят пятом году.

— Жаль, что ты завтра уезжаешь. Мне нужны такие люди, как ты.

— Это для чего же?

— Для моего представления, конечно. Мы устраиваем сражения людей с динозаврами! Динозавры у нас актеры в костюмах, а такие, как мы с тобой, изображают человечество в минуту опасности. Учитывая разницу в размерах, выглядит впечатляюще. У меня каждый вечер аншлаг.

За четыре года общения Виола глубоко меня изменила. Я осознал это особенно четко, когда ответил ему — я, французик, сын неграмотного итальянца:

— Динозавры и люди не были современниками.

Бидзаро как-то странно посмотрел на меня и присвистнул:

— Да ты образованный карлик!

Я вскочил:

— Я не карлик.

— Да ну? А кто тогда?

— Я скульптор. Великий скульптор. Когда-нибудь им стану.

— Заметано. А пока не стал великим, если передумаешь, ты знаешь, где меня найти. Заплатишь?

Он залпом прикончил свое питье и ушел, засунув руки в карманы, провожаемый моим ошеломленным взглядом. Тут же возник официант и протянул ко мне руку:

— Одна лира."

"У меня не было денег, никогда не водилось, да я в них никогда и не нуждался. Он это понял и схватил меня за воротник.

— Мимо Виталиани?

Перейдя трамвайные пути, к нам приближался мужчина. Не старый, до сорока, но взгляд добавлял ему еще несколько десятилетий. Правый рукав висел пустой, лишенный сильной здоровой руки, которая когда-то наполняла его. Он вернулся с фронта вместе с ранними морщинами на лице и страшными видениями, которые будоражили его тело даже в часы бодрствования и заставляли невольно сутулиться и втягивать голову в плечи.

— Я Филиппо Метти. Ты должен был ждать меня у вокзала.

— Извините, маэстро. Я…

— Одна лира, — повторил официант.

Метти оценил четыре стакана на столе и вопросительно приподнял бровь:

— А ты, я вижу, даром времени не теряешь.

— Я не…

— Ладно. Я тороплюсь, в конце концов. Но предупреждаю, в мастерской не пьют, — сказал он, расплачиваясь.

Меня абсолютно не волновала его мастерская. Прежде всего я хотел уехать из этого города. Вернуться домой, узнать, как Виола, хотя эта поездка, по сути, отвлекала меня от мыслей о ней и о том, что после такого падения люди не выживают. Я хотел как можно скорее покончить с Флоренцией. Как будто такое возможно. Флоренция была как Виола, мне вскоре предстояло это понять: ранимая, несгибаемая и нежная. Она сама решала, когда все закончится.

Мы прошли весь город пешком, несмотря на холод, лавируя между трамваями и извозчиками с печальными лошадьми.