Храни её

Через несколько мгновений к нему присоединился дядя, скорее из любопытства, чем из беспокойства. Увидев, как я болтаюсь на конце веревки, Абзац захохотал.

— Ну ты и напугал меня!

— Затащите меня наверх, черт возьми!

— Никак. Лезь в окно, оно справа от тебя. Я оттяну.

Абзац оттянул веревку. Мне удалось схватиться за подоконник — окно было открыто. Приятель поднял большой палец: «Отлично!» — и исчез. Веревка ослабла, и я рухнул в комнату в нежно-зеленых тонах, где пахло сном и флердоранжем. Чтобы подняться, я схватился за стол, на котором стояла чаша с апельсинами, стол опрокинулся на меня. Чудом поймав чашу, я стал собирать упавшие фрукты, они закатились даже под мебель. Наконец я с трепетом сел на край кровати. Каждое движение было профанацией, само мое присутствие — святотатством. Я в жизни не касался такой толстой перины и никогда не видел балдахина. Одеяла были не откинуты, а чуть примяты, как будто кто-то лежал поверх. Мне нельзя было там оставаться.

На прикроватной тумбочке лежала полураскрытая открытка. Она начиналась словами «С днем рождения», написанными красивым спенсеровским шрифтом.

Управляющий дал нам совершенно четкие указания: ни при каких обстоятельствах в дом не входить. Он ничего не сказал о каре, уготованной тому, кто прочтет корреспонденцию его обитателей, но я догадывался, что этому человеку не поздоровится. Я все равно взял открытку, завороженный красотой линий, и несколько раз прочел строчки поздравления.

«Мы надеемся, что тебе понравится подарок». Я принюхался — картонка была чуть спрыснута духами, экзотический женский аромат смешивался с запахом апельсинов. Вот, значит, какие они — дворяне. Чтобы всего-то поздравить с днем рождения, люди пишут открытки чернилами, красивыми наклонными буквами и шлют их друг другу."

"Замечтавшись, я вытянулся на кровати, прижав открытку к груди. Это мне написано: «Дорогой Мимо, мы надеемся, что тебе понравится подарок — новый костюм и нож с рукояткой из рога, о котором ты так мечтал». Это я буду спать сегодня на облаке из перьев, шерсти и конского волоса. Хоть на несколько мгновений стану частью этого мира, пусть даже понарошку.

Хоть на минутку. Ну пожалуйста. Кому она помешает, одна крошечная минута, украденная у века, несущегося во весь опор.

Падре Винченцо медленно восходит из глубин Сакры. Ступени кажутся круче, чем раньше. Дыхание сбилось, мышцы болят, пора подумать о том, чтобы сдать пост. Он не щадил сил для общины, как мог, оберегал доверенную тайну. Хотел бы он сказать: «Здесь нет иного сокровища, кроме веры людей, живущих в этом месте» — и не покривить душой. И уйти на заслуженный отдых. Наконец-то заняться тем, о чем всегда мечтал. Например, он мог бы… Но как раз сейчас на ум ничего не приходит. Усталость, конечно.