Храни её

В тот вечер, еще кривой от вчерашнего загула, я вошел в отделение почты и телеграфа Ватикана. Как-то недавно за обедом Франческо сообщил мне, что на виллу провели телефон. Вопреки расстоянию, падающим веткам и остро наточенным беличьим зубам, медный провод пробил еще одну брешь в неспешности мира, в котором я родился. Орсини потребовалась почти неделя — прежде не такой уж долгий срок, — чтобы узнать о смерти их старшего сына из Сен-Мишель-де-Морьен. Новость лишь ненамного опередила его хладное тело. Сегодня я мог позвонить всего через несколько часов после того, как узнал, что Виола выходит замуж. И очень хорошо. Мне вскоре исполнялся двадцать один год — совсем не тот возраст, когда считают, что в прежние времена все было лучше. Я как раз и проживал те прежние времена, о которых буду жалеть в дальнейшем.

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с синьориной Орсини.

— Как вас представить?

— Синьор Мимо Виталиани.

Как ни смешно величать себя синьором, надо произвести впечатление на дворецкого.

— Не вешайте трубку, я проверю, может ли она говорить.

Я ждал, прислушивался, в надежде уловить какой-нибудь звук из Пьетра-д’Альба. Свист ветра в ветвях, если окно открыто — на дворе же август. Но гвалт снаружи, звон больших и малых колоколов, треньканье телефонов, шум автомобилей, сворачивавших на виа делла Поста, прочно пригвождали меня к Риму. Я задыхался в телефонной кабине, придавленное трубкой ухо вспотело, я следил за снующими мимо людьми, миряне и прелаты грациозно кружились на мраморном катке почтового зала.

Послышался шорох, вежливое покашливание, затем снова голос слуги:

— Господин Виталиани? Извините, но синьорина Орсини не желает с вами разговаривать.

Я так настроился на такой ответ, что почти услышал его, но оператор этих слов не произнес. Я чуть не повесил трубку.

— Господин Виталиани? — повторил он.

— Да, простите, я здесь.

— Не вешайте трубку, соединяю вас с синьориной Орсини.

По кабелю пробежала серия щелчков, отзвуки чьих-то голосов, искаженных расстоянием. Потом возник голос Виолы:

— Алло!

Чуть охрипший, может быть, чуть более серьезный, но в нем была вся Виола, и вдруг Пьетра-д’Альба заполонила мою кабину летним зноем, запахом иссушенных солнцем полей. Я сполз по стенке и сел на пол кабины.

— Виола, это я.

— Я знаю.

Наступило долгое молчание, полное сосновой камеди, глубокой радости и ужаса.

— Я рада твоему звонку, Мимо, но у меня мало времени. Подготовка к свадьбе в самом разгаре.

— Вот именно. Я поэтому и звоню.

— Да?

— Я звоню, чтобы спросить…

— Да? — повторила Виола.

— Ты уверена в том, что делаешь? Точно уверена?

Снова молчание, на этот раз очень короткое.

— Положись на меня, Мимо.

Затем она повесила трубку.

Рим — город, где многое случилось у меня впервые.