Хозяйка старой пасеки

Трудно поверить в такую… такое бесчестье! Он сказал, что это выдумка, а потом… Сказал, что утром же увезет меня отсюда, а я не хочу-у-у… — И она горько разрыдалась.

Марья Алексеевна с тяжелым вздохом выпустила меня и обняла девушку. В дверь проскользнул Полкан, тихонько скуля, ткнулся лбом мне в бедро. Я присела, чтобы его погладить. Варенька продолжала рыдать.

— Не хочу никуда уезжать! Глаша такая милая и несчастная…

Ну вот, приехали! Я вытерла лицо рукавом и собиралась заявить, что никакая я не несчастная, но меня перебил очередной взрыв рыданий.

— В Больших Комарах такая скука! Всех только и разговоров, что сплетни о людях, которых я не знаю! А здесь жизнь, настоящая!

— Убийство, пожар, потоп, — проворковала Марья Алексеевна, тщательно пряча улыбку в голосе.

— Глаша так здорово обходится с магией! И Полкан…

Пес умильно посмотрел на нее и завилял хвостом. Я не удержалась от улыбки, несмотря на еще не просохшие на ресницах слезы.

— Я не хочу никуда уезжать!

Марья Алексеевна извлекла из складок платья платок и протянула мне. Следом появился еще один — им она начала вытирать лицо Вареньки. Я промокнула глаза. Платок пах мылом, почему-то табаком, но сильнее всего полынью. Такой запах стоял в шкафах у деда, который держал там мыло и полынь от моли, — и у меня снова защипало в носу.

— Вот что я вам скажу, барышни. — Генеральша утерла Вареньке нос, будто малышке. — Слезы, конечно, дело хорошее, душу омывают, но и хорошего должно быть в меру. Что глаза опухнут — полбеды, а что мужчины наши от наших слез себя дурнями виноватыми чувствуют — это хуже.

— Почему? — Варенька высморкалась. — Ой, простите.

— Ничего, милая, оставь платок себе, пригодится. А потому что никто не любит себя дураком или виноватым чувствовать. И, чтобы себя в собственной правоте убедить, мужчина становится упрямей любого ишака.

Варенька снова зашмыгала носом.

— Что же делать?

— Дать графу остыть и подумать. Он, конечно, тоже тот еще упрямец, но не ишак. Глядишь, к утру и поймет, что к чему. А не поймет, так мы подскажем. Глаше действительно одной трудно будет, ты бы ей очень помогла.

— Чем? На одной ноге?

— Много чем. Вон хотя бы письма соседям написать, чтобы о смерти Граппы оповестить, как полагается. Да и потом дела найдутся, для которых не обязательно козочкой скакать. И кузену твоему будет спокойнее знать, что ты здесь, чем в городе тебя караулить да гадать, не сломаешь ли ты вторую ногу.

Девушка фыркнула.

— Еще чего!"

"— Но это он не раньше завтрашнего поймет, а сегодня — никаких разговоров. Сегодня — умыться и спать. Можно еще настоечки да меда в чай плеснуть, чтобы лучше спалось. — Она посмотрела на нас одновременно ласково и строго.