Хозяйка Севера

губами поймал вершину уже правой груди и втянул её в свой рот.

Я растерялась...

Сказать честно, то во всей этой сцене не было — не могло быть — ничего привлекательного: жесткость, с которой Герман вытащил меня из поезда могла соперничать только с его же собственной жестокостью, которую он проявлял сейчас, разодрав на мне одежду... всё это неминуемо должно было напоминать мне о том, что случилось месяц назад в лесу, но вместо этого...

…вместо этого я, опустив глаза на темную макушку Германа, испытала совсем иные чувства.

Нет, это, конечно, было не чистое желание — не желание даже, а всего лишь его намек, помноженный на смесь страха и облегчения от того, что мне не причиняют сейчас боль, а наоборот старательно пытаются причинить нежность.

Или вызвать нежность во мне.

Так или иначе... мне было не свойственны такие порывы: стоять ночью, почти голой, где-то в лесополосе недалеко от остановленного поезда и ловить кайф от того, что мужчина умело целует мне грудь — такого за мной прежде никогда не водилось. И хотя мой мозг тут же отмечал, что это не я сама, это просто тело, у которого давно не было мужчины... и мужчина, которого я вроде бы хорошо знаю, и его умелые действия; и даже то, что зверь, который сейчас скрывался под внешностью Германа, снаружи уже никак не проявлялся: даже его руки вновь стали просто человеческими.

Возможно, только глаза и остались ... но сейчас, когда Герман целовал мою грудь, я не видела его глаз, только макушку темных волос, и смуглую шею, к которой уже успела привыкнуть, и его широкие плечи...

— Всё так, как и должно было быть, — рассмеялся Герман, выпустив одну вершину моей груди изо рта только для того, чтобы тут же атаковать вторую грудь. — Ты моя пара, моя истинная пара... ты должна чувствовать.

«Наоборот», — подумала я, тряхнув волосами. — « Я. НЕ. ДОЛЖНА. ЧУВСТВОВАТЬ. ЭТОГО».

Я снова подумала о том, как это выглядит со стороны... как сильно это похоже на то, что происходило в лесу, когда меня атаковал монстр первый раз... неужели и сейчас будет тоже самое? Снова насилие — с одной лишь разницей, что теперь я буду испытывать не только боль?"

"— Дурочка, — процедил Герман, поднимая голову немного вверх — так, чтобы его губы оказались как раз напротив моих. — Если бы я захотел взять тебя, я бы сделал это давно.

Его странные, непонятного цвета глаза, впивались в моё растерянное лицо.

Усмехаясь, Герман протянул ко мне руку — не странную большую лопасть, а просто мужскую руку, которая у него была всегда — с длинными смуглыми пальцами и коротко остриженными аккуратными ногтями.

Внезапно мой рот сам по себе открылся, а губы вытянувшись трубочкой, проворно поймали указательный и средний пальцы Германа.