Хаски и его учитель белый кот. Том III

Насильно удерживая руку Чу Ваньнина так, чтобы она плотно обхватывала его член, он несколько раз толкнулся в его ладонь и страстно прошептал в раскрасневшееся ухо Чу Ваньнина:

— Любимая наложница, ты чувствуешь это?

— …

— Этот достопочтенный задолжал тебе за эти годы столько милостей, ты ведь сильно соскучился? — его до краев переполняло желание. Он тяжело сглотнул, и его хриплый низкий голос вонзился в плоть и кости Чу Ваньнина. — Ничего, ночь длинная… можем делать это столько, сколько захочешь. Этот достопочтенный обязательно накормит своего любовника, без стыда и досыта.

Очевидно, что он сам жаждал этого до смерти, жаждал так, что сердце безудержно билось о грудную клетку, а глаза покраснели от ревности. Жаждал так, что не мог дождаться, когда же сможет стать еще ближе. Жаждал так, что мучительно сожалел, что не может выпить всю его кровь и проглотить его плоть и кости, навсегда сделав только своим. Однако, не желая это признавать, Тасянь-Цзюнь продолжал утверждать, что именно Чу Ваньнин этого желает, а сам он лишь бескорыстно удовлетворяет желания своего любовника.

И действительно Тасянь-Цзюнь, и только Тасянь-Цзюнь, все еще мог пробудить мертвое сердце[294.6] Чу Ваньнина и вытащить из него хоть какие-то крупицы эмоций живого человека.

Чу Ваньнин вдруг распахнул свои покрасневшие затуманенные страстью глаза и сердито уставился на него. Однако Тасянь-Цзюнь был полностью удовлетворен такой реакцией и с довольным вздохом сказал:

— Как же давно ты так не смотрел на этого достопочтенного. Когда видишь такой взгляд, сразу понимаешь, что это именно ты.

Когда его голос затих, он неожиданно опустил голову и прикусил мягкую мочку уха Чу Ваньнина. Уши изначально были его самым чувствительным местом, а под воздействием снадобья он и вовсе потерял способность себя контролировать, поэтому в тот же миг позвоночник Чу Ваньнина от копчика до шейных позвонков словно прошила молния. Не в силах сдержаться, он содрогнулся и задрожал всем телом! Наконец получив от его тела столь долгожданный отклик, Тасянь-Цзюнь с еще большим пылом принялся облизывать, посасывать и покусывать мочку его уха. Толстый шершавый язык грубо вторгся в покрасневшую ушную раковину и, подражая ритму его члена, принялся ритмично сновать туда-сюда, все сильнее распаляя и увлажняя ее.

Во время сильнейшей ответной реакции на эту стимуляцию Чу Ваньнин услышал, как Тасянь-Цзюнь пробормотал:

— Здесь ведь должна быть серьга…

Этот голос был голосом тирана, подавляющего рвущееся наружу неистощимое пламя гнева, но также и полным беспредельной скорби воем собаки, брошенной у могилы хозяина.