Хаски и его учитель белый кот. Том III

Дрова в печи уже прогорели, и лишь тусклый отблеск от углей отражался на его молодом и красивом лице, которое в этот момент выглядело каким-то особенно нежным и ласковым.

Этот глупый человек, вероятно, заметил страдание во взгляде Чу Ваньнина, поэтому, сдерживая собственную боль, с улыбкой пошутил:

— Ну как, очень красивый?

Чу Ваньнин растерялся:

— Что?

— Шрам, — ответил Мо Жань, — ничто не украшает настоящего мужчину так, как несколько шрамов.

Чу Ваньнин какое-то время молчал, а потом поднял руку и шлепнул его по щеке. Шлепок получился очень легким, больше похожим на ласковое поглаживание.

Через пару мгновений, больше не в силах сдерживаться, Чу Ваньнин уткнулся лицом в теплую грудь Мо Жаня. Хотя он не издавал ни звука, плечи его едва заметно дрожали.

Ему было все ясно.

Чу Ваньнин все прекрасно понимал.

Мо Жань застыл в растерянности, а затем крепко обнял его и поцеловал в висок.

— Такой уродливый, да? — после обрушившегося на него испытания, он стал еще более заботливым и нежным, чем раньше. Желая утешить Чу Ваньнина, он тихо вздохнул. — Настолько уродливый, что даже Ваньнин плачет?

Пока он называл его «Учитель», было еще терпимо, но стоило ему сказать «Ваньнин», и две жизни тут же поменялись местами.

Чу Ваньнин лежал на кровати, обнимая это пылающее жаром красивое мужское тело. Он всегда с отвращением отвергал и стыдился выказывать сильные чувства, что были у него на сердце, но в данный момент весь его стыд и былое напряжение казались такими нелепыми и до смешного абсурдными.

Поэтому на узкой кушетке под толстым одеялом, где двое тесно переплелись телами, в пустой лачуге, среди этой бесконечно долгой снежной ночи… Чу Ваньнин шепотом сказал:

— Как это может быть уродливым? Неважно, есть у тебя шрамы или нет, ты все равно красивый.

Мо Жань замер.

Никогда прежде он не слышал, чтобы Чу Ваньнин так прямо говорил о своих чувствах.

Даже в тот день, когда сидя на мече они открылись друг другу, это не было так откровенно.

Последние отблески пламени догорающего очага освещали комнату. Такие мирные и ласковые. Запоздалые безмятежность и нежность.

— В прошлой и этой жизни я всегда любил тебя, всегда хотел быть с тобой, и в будущем тоже желаю лишь этого.

Мо Жань слушал, как лежащий в его объятиях Чу Ваньнин слово за словом произносит это признание, и пусть он не видел его лица, однако мог мысленно представить, как оно выглядит сейчас. Наверное уголки его глаз покраснели, и даже кончики ушей стали алыми от смущения.

— Раньше, зная, что ты околдован, я боялся выдать себя, поэтому не мог показать свои чувства, а мог лишь ненавидеть тебя… теперь наконец-то я смогу возместить тебе все сполна, — щеки Чу Ваньнина горели, уголки глаз были влажными от волнения.