Хан

Озан хрипло хохотнул, продолжая надвигаться, буквально раздевая меня глазами, и просто не оставляя места сомнениям относительно того, для чего именно он меня позвал, и почему отпустил свою драгоценную охрану.

— Как насчет того, чтобы называть меня папочкой…когда мы будем оставаться наедине…

Тошнота поднялась из недр пустого сжавшегося живота так резко, что в глазах потемнело и я дернулась в сторону, пытаясь отгородиться от него стульями, разбрасывая их и кидая практически в этого мерзкого мужчину, который лишь находил это явно забавным, расхохотавшись и пробираясь ко мне, начав что-то быстро и горячо шептать на своем языке, который я не понимала.

Я пыталась бежать, пыталась отбиваться, пыталась молчать, но все-равно не сдержала крика, когда его руки обхватили меня, сжимая до боли, словно желая сломать и разделить пополам.

Его прикосновения были мерзкими и жестокими, как и его жуткий разъедающий аромат, от которого голова шла кругом, поднимая тошноту все выше и выше.

Я кричала и кричала, задыхаясь от его запаха, и пытаясь убрать от себя грязные руки, которые были чужими… которым я не хотела принадлежать! Которым не хотела поддаваться, пинаясь и брыкаясь, даже когда он с силой швырнул меня к столу, отчего с него посыпались какие-то предметы, с глухим грохотом падая на пол, а я со всей силы вцепилась зубами в его ладонь, пытающуюся закрыть мой рот.

Озан взвыл от боли, рывком отпрыгивая, но, не дав мне и секунды перевести дыхание, когда послышался резкий хлопок, и скулу буквально полоснуло огнем, отчего я повалилась на бок, хватаясь за край стола, и видя, как перед глазами полетели звезды.

— Ах ты мелкая сочная паршивка! — прорычал Озан надо мной с каким-то совершенно маньяческим восторгом, придавливая ко столу, и я закричала снова, чувствуя, как его ненавистные ладони пытаются шарить по моему телу, чтобы задрать узкую юбку, пытаясь извернуться так, чтобы укусить его еще раз, только он держал меня ладонью за горло слишком сильно, прижимая к столу и не давая приподнять головы, пока я не захрипела, чувствуя, что начинаю задыхаться.

Лучше умереть!

Лучше брыкаться и пинаться, ожидая, когда его ладонь сожмется вокруг моей шеи настолько сильно, что я уйду из этого мира, нечего не видя и не ощущая больше

…чтобы в памяти осталось лишь лицо Хана — красивое, необычное, завораживающее…чтобы только его пронзительные черные глаза, распахнувшись, смотрели на меня сверху, маня каждой своей длинной черной ресничкой.