Хан

— Боишься меня или того, что случится?

Его пальцы не отпускали моих рук, проскользив по овалу лица, отчего на коже ладоней стало приятно щекотно от его черной щетины, поднялись выше — к глазам, которые Хан прикрыл лишь на секунду, защекотав длинными ресницами, проскользили на лоб, и снова опустились на скулы, и горячие мягкие губы прижились к моей ладони, заставляя сердце затрепетать от невыносимой нежности и чего-то такого возвышенного и совершенно неземного, чему я никак не могла дать определения.

— …узнай меня и не бойся… — прошептал Хан в мои ладони, снова целуя кончики пальцев, и глядя, словно в самую душу, забираясь под кожу и вплетаясь в кровь навеки.

Узнай меня….

Я хотела этого больше всего на свете! Хотела узнать, хотела понять…хотела стать частью этой странной жизни, в которую было одновременно и страшно и так невыносимо желанно погрузиться, не боясь больше ничего, кроме одного — прожить свою жизнь без него…

— На каком языке вы говорите? — едва смогла прошептать я, видя, как черная бровь лукаво изогнулась совсем слегка, но Хан не отпустил мои руки, проводя ладонями по своей шее и опускаясь на горячую золотистую грудь, заставляя задохнуться от вихря золотых бабочек внутри моего в миг встрепенувшегося тела.

— Это так важно? — усмехнулся он, опуская мои ладони ниже по своему прессу, и заставляя закусывать губы оттого, что хотелось сжать колени и застонать. Было ли это важно я не знала… все, что касалось его, было жизненно необходимым для меня. И Хан снисходительно улыбнулся, полыхнув своими глазами, и чуть дернув плечом, — На турецком.

— Это родной язык вашей умершей мамы?…

Когда черные брови взлетели вверх, я слишком поздно поняла, что сдала себя просто с потрохами, видя лукавую улыбку Хана:

— Кажется, кто-то пытался узнать обо мне?…

Я едва не поморщилась, с трудом сдержавшись, и пытаясь пожать плечами, пробормотав:

— …просто девочки как-то рассказывали, и я случайно услышала…

— Мммммм, — промурлыкал Хан, отпуская мои ладони у самого ремня, и потянувшись куда-то к низкому столику, чтобы взять запотевший изящный бокал и протянуть его мне, лукаво и сладко улыбаясь, — так вот о чем разговаривают маленькие сладкие девочки долгими, холодными осенними вечерами: обсуждают злобного Хана?…

Я взяла бокал обеими руками, всматриваясь в прозрачный розовый напиток, в котором плавали смешливые пузырьки, смущенно глядя только внутрь него и снова пытаясь выглядеть нормальной, а не смущенной и застигнутой врасплох:

— Конечно, нет. Просто так получилось….

— Понимаю, — усмехнулся Хан, вдруг кивнув и откидываясь чуть назад, снова положив горячие ладони на мои бедра, — да, это был родной язык моей умершей матери.