Гвендолин (СИ)

– Наш заморыш оказался совсем не заморышем, а девушкой!

Осторожно выглядываю из-за плеча своего защитника и вижу удивленные, возмущенные и заинтересованные лица варваров. У некоторых даже разливается румянец во всю щеку, как у Хакана, например. Не иначе, как он жалеет, что тогда врезал мне по лицу.

– А я-то думаю, что же он тщедушный такой, – ворчит Магнус. – Дунь – и загнется.

– От твоего ""дунь"", – хмыкает Ове, – И добрый мужик загнется. Тебе и секиру в руки брать не нужно.

Громогласный хохот немного разряжает обстановку, а когда он стихает, слово снова берет Ингвар.

– Эта рабыня отныне под моей защитой и принадлежит исключительно мне. Это всем ясно? – твердо заявляет варвар и демонстративно обнимает меня за плечи. У меня от изумления глаза становятся огромными, как золотой шиллинг, и я, опешив, даже не пытаюсь скинуть его длань с моей руки, а когда прихожу в себя, становится поздно. Викинг отстраняется и, мягко подтолкнув меня к остальным пленным, поворачивается к Ове, который уже занял свое место возле кормила.

– Гвен? – глаза Ульриха такие же огромные, как и у меня, остальные отводят взгляд, а Джед еще и сокрушенно шмыгает носом.

– Ульрих, я не знаю, что он… что он со мной сделает. Но, скорее всего, мою судьбу уже решили, – сдавленно шепчу я, не решаясь вслух сказать то, что всем и так понятно.

Зубы против воли начинают выбивать дробь. Я догадываюсь, что таким способом мужчина от меня отвадил посягательства других воинов на корабле, но быть его наложницей тоже не хочу, хоть и понимаю, что из двух зол выбирают меньшее, а в моем случае меньшее, в том числе и по количеству. И лучше принадлежать ярлу, чем простому воину, и одному-единственному, а не, Дагда упаси, всем сразу. Только умом-то я это осознаю, а душа разрывается от страха и тоски. Раньше я просто не позволяла себе раскисать, не позволяла думать о плохом. У меня была цель, была надежда, теперь ее нет.

Я всегда мечтала о такой любви, как у моих родителей. Несмотря на то, что они уже около двадцати лет женаты, их чувства до сих пор сильны. Бывало, мы с братом ревновали их, даже сердились и обижались, чувствуя себя иногда лишними. Казалось, мама и папа понимают друг дружку с полуслова, полувздоха, полувзгляда, и никто им, кроме друг друга не нужен.

А теперь меня лишили  не только возможности в будущем встретить свое счастье, а даже жизни привычной меня лишили, дома, любимых людей. Из отпрыска древнейшего рода, будущей хозяйки замка, уважаемой леди, опекаемой и лелеемой дочери я превратилась в жалкую бесправную рабыню, которая благодарна своему хозяину уже за то, что он ею будет пользоваться единолично, а не отдаст на потеху своим людям.

Становится так гадко и противно на душе, что впору за борт бросаться. Но накладывать на себя руки я не собираюсь.