«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

Прошу прощения, а я буду действовать по-своему!

Олег густо покраснел.

- Как твое мнение, Сережа? - спросил он, избегая смотреть на Стаховича.

- Надо бы напасть, - сказал Сережка, смутившись.

- То-то и есть… Силы найдутся, не беспокойся! - говорил Стахович.

- Я и говорю, что у нас нет ни организации, ни дисциплины, - сказал Олег, весь красный.

В это время Нина открыла дверь, и в комнату вошел Вася Пирожок. Все лицо его было в ссохшихся ссадинах, в кровоподтеках, и одна рука - на перевязи.

Вид его был так тяжел и странен, что все привстали в невольном движении к нему.

- Где тебя так? - после некоторого молчания спросил Туркенич.

- В полиции. - Пирожок стоял у двери со своими черными зверушечьими глазами, полными детской горечи и смущения.

- А Ковалев где? Наших там не видел? - спрашивали все у Пирожка.

- И никого мы не видели: нас в кабинете начальника полиции били, - сказал Пирожок.

- Ты из себя деточку не строй, а расскажи толково, - сердито сказал Земнухов. - Где Ковалев?

- Дома… Отлеживается. А чего рассказывать? - сказал Пирожок с внезапным раздражением. - Днем, в аккурат перед этими арестами, нас вызвал Соликовский, приказал, чтобы к вечеру были у него с оружием - пошлет нас с арестом, а к кому - не сказал. Это в первый раз он нас наметил, а что не нас одних и что аресты будут большие, мы, понятно, знали. Мы пошли домой, да и думаем: «Как же это мы пойдем какого-нибудь своего человека брать? Век себе не простим!» Я и сказал Тольке: «Пойдем к Синюхе, шинкарке, напьемся и не придем, - потом так и скажем: «запили». Ну, мы подумали, подумали, - что, в самом деле, с нами сделают? Мы не на подозрении. В крайнем случае, морду набьют да выгонят. Так оно и получилось: три дня продержали, допросили, морду набили и выгнали, - сказал Пирожок в крайнем смущении.

При всей серьезности положения вид Пирожка был так жалок и смешон и все вместе было так по-мальчишески глупо, что на лицах ребят появились смущенные улыбки.

- А н-некоторые т-товарищи думают, что они способны ат-таковать немецкую жандармерию! - сильно заикаясь, сказал Олег, и в глазах его появилось беспощадное, злое выражение.

Глава тридцатая

Валько пал жертвой собственной горячности, скрытой от людей под внешней выдержанностью и нелюбовью к словам."

"Узнав об идущих по городу арестах, он так заволновался о Кондратовиче и о Лютикове, что, поддавшись первому побуждению, сам побежал предупредить Лютикова: он предполагал, что у Лютикова хранятся шрифты, выкопанные в парке после ухода немцев Володей Осьмухиным, Толей Орловым и Жорой Арутюнянцем. И у самого дома Лютикова Валько был схвачен полицейским постом, опознавшим его.