«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

Зови меня дядько Андрий. У вас немцы стоят? Ни?… Пройдем в хату, - хрипло сказал Валько, подавленный тем, что он должен был сказать ей.

Любка - не та нарядная Любка в ярком платье и туфельках на высоких каблуках, которую Валько привык видеть на сцене клуба, - а простая, домашняя, в дешевой кофточке и короткой юбке, босая, встала ему навстречу с кровати, на которой она сидела и шила. Золотистые волосы свободно падали на шею и плечи. Прищуренные глаза ее, при свете шахтерской лампы, висевшей над столом, казавшиеся темными, без удивления уставились на Валько.

Валько не выдержал ее взгляда и рассеянно оглядел комнату, еще хранившую следы достатка хозяев. Глаза его задержались на открытке, висевшей на стене у изголовья кровати. Это была открытка с портретом Гитлера.

- Не подумайте чего плохого, товарищ Валько, - сказала мать Любки.

- Дядько Андрий, - поправил ее Валько.

- Чи то - дядя Андрей, - без улыбки поправилась она.

Любка спокойно обернулась на открытку с Гитлером и презрительно повела плечом.

- То офицер немецкий повесил, - пояснила Ефросинья Мироновна. - У нас тут все дни два офицера немецких стояли, только вчера уехали на Новочеркасск. Как только вошли, так до нее - «русский девушка, красив, красив, блонд», смеются, всё ей шоколад, печенье. Смотрю, берет чертовка, а сама нос дерет, грубит, то засмеется, а потом опять грубит, - вот какую игру затеяла! - сказала мать, с добрым осуждением по адресу дочери и с полным доверием к Валько, что он все поймет как нужно. - Я ей говорю: «Не шути с огнем». А она мне: «Так нужно». Нужно ей так - вот какую игру затеяла! - повторила Ефросинья Мироновна. - И можете представить, товарищ Валько…

- Дядько Андрий, - снова поправил ее Валько.

- Дядя Андрей… Не велела мне им говорить, что я ее мать, выдала меня за свою экономку, а себя - за артистку. «А родители мои, - говорит, - промышленники, владели рудниками, и их советская власть в Сибирь сослала». Видали, чего придумала?

- Да, уж придумала, - спокойно сказал Валько, внимательно глядя на Любку, которая стояла против него с шитьем в руках и с неопределенной усмешкой смотрела на дядю Андрея.

- Офицер, что спал на этой кровати, - это ее кровать, а мы с ней спали вдвоем в той горнице, - стал разбираться в своем чемодане, белье ему нужно было, что ли, - продолжала Ефросинья Мироновна, - достал вот этот портретик и наколол на стенку. А она, - можете себе представить, товарищ Валько, - прямо к нему, и - раз! Портретик долой. «Это, - говорит, - моя кровать, а не ваша, не хочу, чтобы Гитлер над моей кроватью висел». Я думала, он тут ее убьет, а он схватил ее за руку, вывернул, портретик отнял и снова на стенку. И другой офицер тут. Хохочут, аж стекла звенят. «Аи, - говорят, - русский девушка шлехт!…» Смотрю, она в самом деле злая стала, красная вся.